Боги не ведают, каково мне

Долгие дни Персиваль немой тенью ходил по пятам за своим молодым хозяином, просыпался у его ложа, когда солнечные лучи еще не успевали коснуться белой постели, под полуденным солнцем сопровождал в городскую библиотеку, таская за ним многочисленные свитки, красноречиво сжимая грубые пальцы на рукояти меча, когда кто-то на городской площади приближался слишком близко, длинными вечерами засиживался на каменной скамье у стола, ожидая, когда можно собираться спать. Первое время Криденс коротко поворачивался, искоса поглядывая на раба, не зная, как именно стоит себя вести, не решаясь расспрашивать гладиатора о его прошлом. Тусклое пламя свечи дрожало на стеллажах библиотеки дома Катона, возвещая о наступлении ночи с ее свежими сквозняками. Криденс корпел над свитком из Александрийской библиотеки, перенося данные на свой, делая мелкие пометки аккуратным бисерном почерком. Он исподлобья редко поглядывал на поминутно дремлющего Персиваля, следил, как отсветы пламени слабо очерчивают ровный профиль со слегка вздернутым острым носом. В такие минуты у него в голове не укладывалось, каким образом этот человек с наивным, почти детским, лицом мог долгие годы беспощадно убивать противников на арене. Отчего-то в груди Криденса защемило небывалой нежностью к тому прошлому, которое ему не ведомо, куда ему вход был заказан. Он с благоговейным трепетом смотрел, как вздымалась широкая грудь, как подергивались веки, и Персиваль неожиданно, почувствовав на себе чужой взгляд, потянулся и зевнул во весь рот, отчего юноша вновь уткнулся в свою работу. – Я хочу вина, – произнес молодой хозяин тихо, одними губами, потому что в горле неожиданно пересохло от пристального взгляда гладиатора. Тот молча встал, откинул одной рукой крышку с глиняного кувшина и налил в кубок красный напиток, протянув его хозяину. Криденс усмехнулся одним краешком рта, добавив при этом: – Надо разбавить водой. – Зачем? – произнес Персиваль, немного хрипя после легкого сна. – Неразбавленным пьют только рабы… – несмело обронил Криденс. Тогда гладиатор взял второй кубок и наполнил его до самых краев, выпив почти залпом. Юноша завороженно смотрел, как полупрозрачные розовые струи неровными бороздками стекают из уголков губ и уходят вниз по шее и груди, после чего встал, подошел вплотную и наполнил свой сосуд так же, до краев. Он медленно поднес его к губам и впервые начал пить густой кисловатый напиток, не отводя прямого взгляда, чувствуя, как непривычно по языку раскатывается резкий вкус неразбавленного вина. Персиваль первое время просто смотрел на эту дерзкую выходку молодого хозяина, а затем медленно, одними подушечками пальцев отнял кубок. – Ну, все, хватит… – тихо произнес воин. – Ты, наверное, думаешь, что я псих? – заходясь частыми вздохами, произнес Криденс, следя за тем, как его раб смиренно смотрит в ответ, сдвинув кверху брови. – Нет. Я думаю, ты очень способный молодой римлянин. Персиваль хотел было взять лицо мальчишки в свои ладони, провести пальцами по гладкой белой коже, но в нерешительности отвел поднявшуюся было руку, что, однако, не могло остаться незамеченным для его хозяина. – Прикоснись ко мне… – в самые губы произнес Криденс, мелко подрагивая от близости чужого тела. – Я не могу… – как-то устало выдохнул Персиваль, прикрывая глаза и отходя на шаг назад. Юноша стоял, не в силах унять дрожь во всем теле, и смотрел куда-то себе под ноги. Он велел набрать себе горячую ванну и как-то чересчур резко и раздраженно реагировал на прикосновения других рабов, омывающих его тело, то и дело поглядывая на Персиваля, ожидающего окончания у стены. Когда гладиатор смиренно обтирал от лишней влаги молодое ладное тело, от его взгляда не ускользнули ни сильный румянец на щеках юноши, ни однозначная реакция того на легкие прикосновения, колом вздымающаяся в ложбинке темных волос. Личный раб до этого ни разу не замечал – разве что по утрам – такого бурного отклика на себя, и предпочитал об этом не думать лишний раз, хотя это довольно сильно провоцировало в нем самом подобный отклик. Завернув хозяина в широкое белое полотно, Персиваль отвел его в комнату и усадил на край кровати, бережно вытирая мокрые темные пряди, с концов которых падали крупные капли, гладиатор чувствовал их отчего-то сладкий вкус, когда изредка и незаметно прикасался губами к самым кончикам стриженых волос. Криденс сидел в оцепенении и изредка тер покрасневшие влажные глаза. Персиваль осторожно рукой подтолкнул всхлипывающего юношу в худое плечо, предлагая лечь, а сам в первый раз за все проведенное время в этом доме не остался верным псом сидеть у изножья кровати, а вышел в широкий проем и спиной прислонился к стене, позвоночником ощущая стылость светлого камня. Он все стоял так, уперевшись лопатками в каменную кладь, и ждал, пока его хозяин заснет, чтобы вернуться к кровати, однако вместо ровного дыхания услышал сначала всхлипы, потом громкие вздохи. Мысль о том, что сейчас за тонкой стенкой Криденс ублажает себя, впилась в сознание Персиваля, опускаясь глухим жаром к паху. Ноги подогнулись, когда юноша издал откровенно громкий стон, и раб сполз по стенке, накрывая ладонью свой твердый член, сильно жмурясь и прикусывая кулак второй руки, чтобы случайным звуком не обнаружить свое столь близкое присутствие. – Персиваль… – между стонами совершенно громко донеслось с кровати, и гладиатору показалось, что его на миг оглушили. Не в силах больше сдерживаться, мужчина дважды провел рукой вдоль ствола и излился в кулак, ловя разноцветные всполохи под закрытыми веками. Он отер руку и подошел к успокоившемуся, но еще подрагивающему Криденсу, сел на кровать, со скрипом прогнувшуюся под его весом, отодвигая короткую темную челку со лба и оглаживая острые скулы и подбородок. – Я знал, что ты там. Чувствовал. Но не видел тебя… – откровенно признался Криденс, все еще тянущийся щекой к уже убранной руке. Вместо ответа Персиваль впился губами в раскрасневшийся рот мальчишки, с лаской и нажимом целуя, лаская, проникая горячим языком внутрь. Затем он отодвинулся, так же внезапно прервав поцелуй, встал с кровати и направился на свое привычное место у края, успокаивая свое сбившееся дыхание и проваливаясь в объятия сна. *** Луций Анней Сенека в разгар полуденного пекла сидел на ступенях огромного амфитеатра, прикрывая лицо и руки от беспощадных лучей полами тонкого плаща. Он устал, его мучила жажда, и хотелось по горло войти в ледяные воды прохладного озера. Он ждал брата уже несколько часов и стал уже было сомневаться, что понял слова посредника, передавшего послание о срочной встрече, правильно. Наконец, рука опустилась ему на плечо, привычно комкая ткань кончиками пальцев. Даже выпрямившись в полный рост, Сенека значительно уступал Юнию Галлиону. – Брат, я пришел так быстро, как только смог. У меня к тебе отличные новости! – Здравствуй и процветай, брат! – ответил Сенека старшему и радушно развел руки, принимая его в объятия. Юний Галлион обладал не только огромным ростом и силой, но и весь выглядел, будто гордая черная птица, с выдающимся носом-клювом, имея, впрочем, не менее хищный и горячий нрав. – Я разговаривал с Пизоном, он нас поддержит всем необходимым, – вдруг начал Сенека излагать речь, которую продумал заранее, сидя на обжигающих камнях Римского амфитеатра. – Это, конечно, прекрасно, брат мой, но я все хочу сказать тебе, что отныне и центурион Аспер, и Прокур будут на нашей стороне! – Но как, Юний? Сульпиций Аспер и так был фигурой полезной, однако мечущейся, но как? Как тебе удалось привлечь неприступного Прокура?! – Ты же знаешь мою любовницу Эпихариду. А если, действительно, знаешь, то можешь себе представить, на что способен ее язык. И, уверяю тебя, он полезен не только в том, чтобы шептать свою волю на ухо разным мужчинам Рима, но и для любовных утех неплох. Даже Прокур не выдержал, понимаешь? – радостно возвестил Юний Галлион своему брату. – Поверить не могу… Какая удача! Но разве не слишком рискованно доверять ему? – Эпихарида верит ему, а он ей, нам этого достаточно, – ответил старший брат Сенеке. – Быстрее, нас могут в чем-то заподозрить. Никак не показывай своего расположения центуриону в Сенате, прошу тебя. Пока рано. Никто не должен знать! *** По полу нижнего помещения дул сквозняк, рассеивая запах свечных огарков, подхватывая и унося его вверх мимо деревянного настила старых ступеней. Криденс долго ходил вдоль рядов сокровищницы, обводил пальцами золотые украшения и наконечники стрел и копий, прикасался к неровным камням, искусно вделанным мастерами в бока медных кубков. Он долго гладил цветные броши, по форме своей напоминающие разнообразных жуков, виданных только в далеких заморских странах, неведомых самому юноше. Наконец, Криденс встал у небольшого настила с алой тканью, на котором золотом поблескивали малые и крупные монеты, слабо бликуя в пламени редких свечей. Его взгляд упал на невзрачную неровную монету, на которой была изображена ракушка. Монета была потемневшая, настолько, что трудно было с первого раза разобрать почти стершуюся надпись. – «Aes grave»**, – еле слышно прочитал Криденс, но тут же резко обернулся на шум сзади. – Это очень старая монета, – произнес вошедший в комнату Катон. – И хоть она не из такого драгоценного металла, но одна стоит столько же, сколько весь твой раб. Отчего-то, это очень позабавило Криденса, и он слегка улыбнулся, приподнимая чуть вверх точеные кончики ровных губ. – Отец, – обратился юноша. – Я бы хотел немного прогуляться по городу, пока рынок еще в разгаре. – Не понимаю, почему ты сейчас спрашиваешь меня об этом? – отозвался старый советник Императора, подходя ближе и опуская свои усталые руки на плечи сыну. – Ты уже достаточно взрослый для принятия таких решений самостоятельно. А я все никак не могу выбросить из памяти, какой крошечный ты был, посасывая хлебный мякиш и засыпая на моих руках… Кажется, это было совсем недавно. – Ну что ты, – Криденс тепло улыбнулся отцу, обнимая того и утыкаясь носом в серебряную защелку тоги на плече. – Я стал так стар, сын мой… Но ты! Ты – моя надежда, мой свет, – Катон как-то совсем уж по-старчески проскрипел это на ухо юноше. – Не говори так, отец. – Ты волен делать все, что пожелаешь. Возьми своего раба, охрану и возвращайся скорее. Нутос и Марк прибудут к обеду. Ты ведь давно не видел своих друзей, да? – Не надо охраны, отец, – вместо ответа произнес молодой патриций. – Мне достаточно Персиваля. Криденс на пятках развернулся и побрел к выходу, все так же улыбаясь каким-то своим сокровенным мыслям. Он шел по саду, проводя ладонями по частым стволам деревьев, тень которых нежила скупую прохладу жаркого дня, а его раб, встретивший его у ворот дома, все так же молчаливо следовал за ним, удивляясь легкой поступи юноши. – Почему ты молчишь, Персиваль? – наконец, спросил Криденс. Мужчина едва вздрогнул, услышав свое имя. Он сделал вид, что не смотрел так пристально все это время вслед хозяину, особенно задерживая взгляд на коротких волосах на затылке и необычайно белой гладкой коже. – Я твой раб, – просто ответил гладиатор. – Я думал, ты мой друг… – едва замедляя шаг, проговорил Криденс. Персиваль взглянул на пыльную дорогу позади себя, таким образом спрятав ухмылку от взора юноши, и тихо произнес: – Если хочешь о чем-то узнать, то просто спроси. – Тебе было страшно? – вмиг отозвался встревоженный Криденс. – Там, на арене, со зверем? – Да, – честно ответил Персиваль. – Ты такой же… Как эта черная тварь. Дикий. Мне казалось, что ты не боишься умирать, – несмело сказал юноша, стреляя темными, будто угли, блестящими глазами и воскресая в памяти плавность и хищность движений гладиатора. – Есть вещи страшнее смерти. Услышав это, Криденс совершенно отчетливо, будто наяву, вспомнил тот страх и ужас, охватившие его тогда в Колизее, когда он увидел, как поверженный гладиатор пал на колени, вспомнил, как сам в беспамятстве кричал, умоляя Императора сохранить драгоценную жизнь. Они еще долго шли по улицам Рима, и Криденс с увлечением рассказывал Персивалю о том, что именно он находит в многочисленных свитках домашней и городской библиотек: о многочисленных богах его народа, о том, что солнце и луна – это огромные шары в небе, и даже плоская земля, по которой они ходят, тоже сфера, что каждая звезда в черных небесах – это далекие солнца, что в других странах живут северные народы, покрытые шерстью с головы до пят люди, что далеко за бескрайними морями есть дома и обелиски такой высоты, что царапают самые небеса. Персиваль молча слушал сказки молодого человека, увлеченно ловя каждый восторженный вздох, каждый прищур и следующий за ним смешок и, конечно, не верил разномастным рассказам, но отдал бы все на свете, лишь бы этот день никогда не заканчивался. – Когда-нибудь я обязательно увижу эти далекие земли, – весело заключил Криденс, поворачиваясь меж торговых прилавков. – Я хочу, чтобы ты был со мной в этот момент. – Почему? – спросил Персиваль, не видя ничего притягательного в чужеродных далеких краях, но мысленно он уже был готов тенью своего господина отправиться даже за край синеющего неба. – Потому что мы с тобой одинаковые, – ответил юноша. – Откуда ты так хорошо знаешь латинский? – спросил Криденс, отдавая горсть монет из запоясного мешка в руку продавцу орехов. – Больше пяти зим прошло, как меня взяли в плен солдаты Рима. В камере подземелья и на обучении я часто слышал вашу речь. Потом привык. Молодой господин остановился посреди рыночной площади и приоткрыл рот, впитывая в себя только что услышанный рассказ. – Я… Я бы хотел увидеть и твои земли, – с каким-то слишком откровенным блеском в глазах произнес Криденс. – Я читал, что у вас тоже есть свои боги; расскажи мне о них, пожалуйста? – Ну… – замялся было Персиваль, – какая разница? Мои боги никогда не увидят это далекое место. Они живут в ветре, камнях и зеленых пастбищах у домов. Иногда они дурачат голову и крадут маленьких детей, а сами подкладывают своих. Часто они являются под видом нищих путников в какой-нибудь дом, и оставляют дары, если все им понравилось. – А ты помнишь свой дом? – спросил юноша, едва касаясь подушечками шершавых пальцев. – Я все помню. Не знаю, как сказать об этом. – Все хорошо, я понимаю тебя, – улыбнулся Криденс и отчего-то сделался похож на нескладного ребенка. В ту же секунду один из проходивших солдат ударил плечом мальчишку, отчего тот едва не упал, но Персиваль ухватил его за запястье. Гладиатор смело и грозно посмотрел в лицо и, явно найдя ответ на свой немой вопрос, обнажил меч. – Усмири своего раба! – рявкнул солдат. – Я тебе не раб, щенок, – сквозь зубы процедил Персиваль, надвигаясь на противника медленной, но уверенной поступью. – Не надо, тебя накажут! Он того не стоит, – Криденс схватил под руку раздувающего ноздри мужчину, подобрал с земли свертки с тканями и орехами и, вложив свои узкие пальцы в ладонь Персиваля, утянул его прочь от рыночной площади. Уже подходя к дому, он заметил своего отца, сидящего на скамье у входа. Выпустив руку своего раба, он, склонивши голову, сразу обо всем догадался и подошел ближе к старику, опиравшему подбородок в узкую деревянную палку. – Пожалуйста, отец… – промямлил Криденс, но Катон даже слушать его не стал, подняв ладонь вверх. – Схватить его. Двое стражников тут же метнулись к Персивалю и до хруста скрутили руки сзади, заставляя того опуститься на колени. – Отнять меч, – старый Катон говорил спокойно, но от его тона мурашки бежали по спине. Воин не знал, что именно его ждет, но был готов ко всему. – Двадцать ударов. – Отец, не делай этого! Нет! – Криденс в ужасе кинулся между ним и отцом, развел руки в стороны, загораживая своего гладиатора. – Он не виноват ни в чем! Не троньте его! – Он напал на гражданина с оружием средь бела дня, – равнодушно отчеканил Катон. – Он защищал меня! – Криденс еще ближе подошел к Персивалю, заслоняя того от возможных ударов. – Мне все равно. Я говорил тебе, что он ненадежен, нужно было взять охрану, сын, – императорский советник оставался непреклонен, но, взглянув на то, как Криденс опускается на колени перед рабом, резко дернул того вверх, громко, в самое ухо, крича: – Не вздумай им увлекаться! – и, чуть успокоившись, добавил: – Ты не можешь быть с ним. Он же раб! – Отец, пожалуйста! – юноша кинулся на шею отцу, хватаясь за его тогу слабыми пальцами. – Он такой, как я. Прошу тебя, не делай этого… Отец… Отец. – Будь по-твоему, – устало сдался старый советник, выдыхая в плечо сыну. – Запомни: я знаю каждый шорох и писк в этом доме! Будь же благоразумен, Криденс. Ты достоин большего. Любой из мужей в этом городе будет счастлив разделить с тобой и пир, и ложе. – Зная о твоих богатствах, отец, – горько усмехнувшись, произнес молодой человек. – Не без этого, – Катон заметно подобрел, но, уходя в манящую прохладу дома, все же бросил охране: – Меч не возвращать, – а затем, повернувшись к Криденсу, добавил: – Нутос уже в доме, мы с его отцом в библиотеке, никому не входить туда. *Луций Анней Сенека Младший или просто Сенека (4 до н. э., Кордуба – 65, Рим) – римский философ-стоик, поэт и государственный деятель, воспитатель Нерона и один из крупнейших представителей стоицизма. **«Aes Grave» – разновидность медных монет Древнего Рима, бывшая в ходу в V-III веке до н.э. В данном случае Криденс рассматривает секстанс (ок. 289–245 г. до н.э.).