Лежать и просто ждать весну

Когда пришла весна, тёплая и долгожданная, никто не мог поверить, что это наконец-таки произошло. Хотя бы потому, что такой весны, как всем казалось, не было уже сотню лет во всём мире. Выходя из дома, Одуванчик несколько раз ловил себя на ощущении, что он что-то оставил у себя в квартире, что он что-то забыл. Скорее всего, оставил куртку, потому что оделся он слишком легко и ещё не привык к внезапному потеплению. Едва ощутимое присутствие холода на кончиках пальцев и незащищённости в области сердца — то ли от того, что все подростки уже давно скинули свою меховую броню, то ли от того, что весной цветет и распускается не только мир под ногами. Один наушник то и дело скакал по грудной клетке, второй разливался в ушах любимыми Explosive Large Eggs. Кирилл перестал прятать своё укромное существование в пределах собственного сознания. Проще говоря, он начал прислушиваться к каждой изюминке, которую мог раньше упустить, поскольку замыкался целиком и полностью в своём плеере. Теперь он часто говорил Рубцову, что один из наушников сломан, а сам то и дело наматывал на ус случайно прозвучавшие глупые фразы мимо пробегаюших подростков. Порой он возвращался домой в окружении кучки ребят, с которыми однажды гулял Феликс, держал в руке диктофон, а по ночам переслушивал и одновременно перепечатывал эту белиберду со слэнгами. Он мечтал дописать книгу про Андреева. Он мечтал затягивать юных читателей в атмосферу своих работ. — Смотрите, Стил… — шепнула какая-то девочка, пока Одуванчиков проходил мимо «Уралочки», направляясь в школу. Ей было лет 13, она стояла в окружении своих подружек. Они сейчас ждали двоих сверстников, которые прятались с сигаретами за ларьком. Кирилл пропустил это мимо ушей. А если бы и услышал, то не удивился бы. Потому что фанфики начинающего писателя Марка Стила уже третью неделю подряд висели в популярных работах на «Грушевой бомбе» и просочились в общую социальную сеть, в которой сидела сейчас добрая половина семнадцатой школы. Кирилл сам не заметил, как избавился от ощущения того, что ноги перестали утопать в зеленых бетонных ступенях, словно в зыбучем песке. Он поднимался уверенно и спокойно. Он даже чувствовал, как ноги отскакивали от каждой ступени и норовили убежать вперед него. Ему нравилось ощущение твердости под ногами. Оно будто бы говорило ему о том, что если сейчас он так уверенно стоит на ногах, значит, у него есть, от чего отталкиваться и идти вперед. Ему нравилось, что теперь он уже никогда не будет этой серой мышью, зацикленной на себе и своих посредственных целях. Ему нравилось, что он не закончит школу с золотой медалью. Он понял теперь: учеба — это, скорее, второстепенное. И, по сути-то, идеальным во всём сразу не будешь. Этот мир полон несовершенства, и до Одуванчика наконец дошло, что вот это несовершенство — оно есть и стимул ко всему. Оно — и вечное движение, и шанс для того, чтобы попытаться сделать что-то, что может быть ещё лучше. Самым забавным было то, что он так и остался теплым приятелем для Рубцова. Несмотря на все свои новые успехи и достижения. Несмотря на улыбающихся малолеток, которые готовы были подбежать с листочками и ручками. Рубцов всё так же ждал его на первой парте центрального ряда, справа. К тому времени Павел уже явился и сейчас, как и прежде, утопал всем вниманием в своём графическом планшете. — Ну что, получается? — Да, представь себе, — ответил Пашка, не отвлекаясь от своего усердного занятия, — и знаешь, что до меня только что дошло? — Ну? — Кирилл повесил рюкзак на крючок под партой. — Моя тётка — ясновидящая. Ну, потому что я серьезно тогда смеялся над её подарками. Думал, совсем с ума сошла. А теперь… Вот знаешь, во мне всё бурлит, я хочу рисовать… Я хочу рисовать, и у меня, как мне кажется, получается… Я даже паблик создать хочу. Буду рисунки свои публиковать. — Хорошая идея, — усмехнулся Одуванчиков. — Да, и ты представь… Помнишь моего двоюродного брата Толика, который музыкой занимался и в подарок от тёти теннисные ракетки получил? Так вот, звоню ему вчера, а он мне говорит: я теперь в теннис играю. Гитару дружбану своему отдал, больше не занимается музыкой, покинул свою группу. Вот же трындец. Я говорю, у меня тётя — ясновидящая. Кирилл разложил принадлежности на конце парты, посмотрел на доску, задумался… Постучал пальцами по столу точно так же, как стучал бы по клавишам музыкального инструмента, если бы умел на нём играть. Мимо прошла Тетрадкина, а потом, как этого и следовало ожидать, остановилась у их парты. Кирилл даже не испугался — он смело поднял на неё взгляд и даже почесал подбородок. — Можно тебя на секунду? — Зачем? — Пошли, я хочу что-то спро… В смысле? Я тебе помешала? Анька показалась слегка агрессивной. Либо же она просто не привыкла, что Кирилл перестал стелиться перед ней. — Господи, — от досады психанул Кирилл. — Кирилл, я тебе мешаю? — Тетрадкина стояла на своём. Одуванчиков закатил глаза, так как понял, что Анька сейчас нарвётся на чьё-то злое словечко. Чтобы предотвратить их случайную ругань, он вышел из-за парты, случайно пихнул учебник, который с неё свалился, но не стал поднимать и просто направился к выходу из класса. Пусть привыкает, если её что-то удивило сейчас. Тетрадкина тут же нагнулась, чтобы подобрать учебник, а потом, быстро осмотревшись, чтобы понять, смотрит ли на неё сейчас кто-нибудь, шмыгнула носом и направилась вслед за Кириллом. Одуванчик стоял у окна, наблюдая за кучкой подростков из восьмого класса. Он уже приметил, о ком будет писать в следующей книге. Ему сейчас пришла очень интересная идея: если Пашка Рубцов решил сделаться художником, он мог бы рисовать персонажей его книги. Ну, или заставить Феликса Андреева послужить натурой им обоим. Ха-ха-ха. Кирилл подавился. Он нащупал в кармане мобильник. КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Не хочешь послужить натурой? Очень надо» ФЕЛИКС АНДРЕЕВ: «Завтра» КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Ты на все майские приезжаешь?» ФЕЛИКС АНДРЕЕВ: «Хз» ФЕЛИКС АНДРЕЕВ: «Скажи Славянке чтобы позвонила после уроков» КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Океей» КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «А мне можно будет позвонить?» ФЕЛИКС АНДРЕЕВ: «Ну и ты позвони» Кирилл улыбнулся своему отражению в запыленном окне третьего этажа. — Кирилл! Одуванчиков захотел было плюнуть с досады, но обернулся. Строгое сопливое безобразие с косичками направлялось прямиком к нему. — Что? — Почему ты мне так грубо отвечаешь? В Ане Тетрадкиной именно это и раздражало — она всегда пыталась выяснить отношения сразу, несмотря на то, что обстановка из-за этого складывалась какой-то нелепой. Кирилл прищурился, глядя на неё, а потом подумал о том, что если бы он умел точно так же доставать людей с первой встречи, начиная разбор полётов, у него не было бы шанса занырнуть в омут феерических эмоций, где главную роль играла эта самая недосказанность, и тогда он вновь захотел плюнуть на деревянный пол третьего этажа, но нужно было как-то заканчивать этот досадный диалог. — Я имею право отвечать так, как посчитаю нужным, окей? — Что произошло, Кирилл Одуванчиков? — Аня изо всех сил пыталась разговаривать с фарфоровым принцем подобно мудрому учителю, который стремился доказать свою точку зрения непутёвому школьнику. — Тебе это не идёт, понимаешь? Ты стал таким посредственным и некультурным, что это отталкивает от тебя людей. Ты и по учебе съехал. Мне очень жаль, но такими темпами ты не сможешь… Одуванчиков уже не дослушивал. Кирилл хотел засмеяться, но он сдерживался. Глупая и невыносимая Тетрадкина со своими бледными косичками пыталась изо всех сил скрыть желание подкатить к нему. — Отстань от него! — вдруг услышали оба. Они обернулись: напротив стояли две девчонки класса из седьмого. — Что?! — решила переспросить Тетрадкина. Подражая неизвестно кому, она попыталась прилюдно прочистить уши. — Ты не видишь — он не хочет с тобой общаться! А ты пристала к нему! Кирилл закрыл рот ладонью и чуть слышно посмеялся в неё. — Девочки, зачем вы в разговор влезаете? Мы просто общаемся с одноклассником, — продолжала Анька. — Это известный писатель Марк Стил! Он просто слишком культурный, чтобы попросить тебя не доставать его! Кирилл почувствовал дрожь в области солнечного сплетения и хотел затрястись то ли от смеха, то ли от чего-то, что его сейчас так взбудоражило. Известный. Писатель. Марк Стил. Иногда комментарии воодушевленной малышни достойны оскара, если они звучат в нужный момент. — Кто?! — Тетрадкина пощурилась, снова перебегая взглядом на Кирилла. Потом она задумалась о чём-то. Потом перестала щуриться. Потом психанула и умчалась в класс обратно, почти незаметно ударив по фарфоровой щеке кончиком туго заплетенной косы. — Мы это… Мы просто ждём Вашей новой главы, хм, — засмущались девчонки. Вторая даже на секунду раскрыла рот — она не хотела уходить, она мечтала заговорить с ним впервые. — Да, спасибо. Это было очень кстати, — подметил Одуванчиков. Потом они окончательно раскраснелись и убежали. Кирилл долго метался в каком-то неопределенном чувстве то ли вины, то ли стыда перед Анькой. Он, конечно, осознавал, что в этой ситуации прав по большей степени сам, но неловкость до сих пор иногда посещала его в то время, когда он ощущал, что кто-то сейчас сидит и негодует, ошибочно полагая, что Кирилл хотел в прямом смысле нагрубить и задеть. — Ну чё, как оно? Это подошёл Широкалов. Он уселся вместе с Одуванчиковым на подоконник и устало глазел по сторонам. — Да нормально. Завтра Фел в городе будет. — Да я уже в курсе. — Нужно Пипу с Жекой предупредить. И Юльку, наверное. — Юльку-то зачем? — Ну как же… Старый приятель приедет, всё-таки. — Да брось. Она больше не в банде, — хмыкнул Широкалов, — да и банды-то больше нет. Кирилл печально вздохнул. Занавески на школьных окнах касались его макушки. Он одёрнул одной рукой кружевную полупрозрачную ткань, чтобы она перестала щекотать голову. — Паршиво стало без них. — Без кого? — Без чуваков из двадцать третьей школы. — По Ульяне скучаешь? — предположил Одуванчиков, усмехаясь. — Да неее, — протянул Широкалов, — у меня Настасья есть. — Вот я всё думаю… Что было бы, если бы они вообще никогда бы к нам в класс не перешли? Широкалов сначала сделал вид, что не понял, к чему клонит принц из фарфора. Потом странно так усмехнулся, потому что не знал, как продолжить этот замысловатый диалог. — Чё, типа на тебя все они повлияли как-то? — Не знаю, просто… Вряд ли бы всё было именно так, как есть сейчас. * * * «Не было бы этого всего, если бы не всё это». Мы сидим и смотрим вместе с Линдой последний ролик Никольского, он играет на гитаре и пытается петь Нойз-мс «И кто из них прав — мне всё равно, ведь они оба мне нужны». Я не помню названия этой песни. Он сидит за нами и пытается всматриваться в экран телефона, будто бы хочет ещё раз полюбоваться сам на себя. В проходе между вторым и третьим рядом к Линде жмётся толстый Влад Каширин, который только что подошел, но уже хочет начать критиковать. В общем, всё как всегда. — Ну… Качество, я тебе скажу, так себе. И ноты не везде вытягиваешь, — важно бормочет Каширин. — Ага, — кивает Никольский так, словно он услышал и обязательно намотает себе на ус. — А мне всё нравится, — щебечет Линда, — но… Если тебе нужна хорошая камера, у меня Димка веб-камерами торгует. Может подобрать тебе что-нибудь. Он ведь оптом заказывает, если у него брать — куда дешевле будет, чем в магазине. — Как только лишние деньги появятся — так сразу, — отвечает Никольский. Я всё думаю о том, возразила ли бы сейчас Каширину Карина. Ну, или что бы она сказала, если бы тоже посмотрела эту запись. Широкалов с Кириллом заходят в класс, каждый движется по направлению к своей парте. Я видела, что они только что сидели на подоконнике за дверью кабинета. Я почему-то вспоминаю Ульяну, вспоминаю Яна. Иногда мне хочется вновь обернуться на заднюю парту, улыбнуться недокорейцу. Или подойти к нему на перемене и спросить что-нибудь. А ещё мне нравились те моменты, когда вместе с ним сидела Каринка. А я могла подойти и убивать свободное время с ними, втроём беседовать о чём-то. Тетрадкина уселась за первую парту в угол, к батарее ближе, закрыла лицо руками и сидит. Кулаков делает практически то же самое, но Саша делает это каждый день, а вот что у Аньки стряслось — мне не совсем понятно. И я не знаю, хочу ли сейчас спросить у неё об этом. — Глянь, — легонько толкаю в бок Линду, когда мы завершаем просмотр, и она тихо аплодирует, чтобы Никольский не расстроился. — Что? — Анька реветь собирается. — Что-то случилось, думаешь? — Не знаю. В этот момент я замечаю, как Кирилл, беседуя с рыжим соседом, несколько раз поворачивается в сторону Тетрадкиной и задумчиво так глядит. Я, недолго размышляя, достаю свой мобильник. АНТРАДКИНА: «Что с Аней?» Кирилл держит телефон в руках. Он, заметив вибрацию, первым делом читает имя адресата, оборачивается и кивком словно хочет спросить у меня, в чём дело. Я отвечаю похожим кивком: пусть сначала прочтёт сообщение. МАРК СТИЛ: «Я разбил ей сердце» В этот момент он вновь оборачивается, словно хочет заметить мою реакцию. Я только открываю сообщение, а потом натыкаюсь на его счастливую улыбку. Сначала он улыбнулся, а уже потом усмехаюсь я. АНТРАДКИНА: «Негодяй» МАРК СТИЛ: «Я нечаянно» Он уже не оборачивается, но я опять перекручиваю в памяти момент, который ещё секунд пять назад был в моём настоящем. Я вспоминаю его улыбку, и чувствую то ли смущение лёгкое, то ли наоборот внезапную дрожь в коленках. Я ловлю себя на мысли, что могу снова влюбиться в него, но только потом вспоминаю, что у меня уже есть парень. Всё дело в том, что он становится похожим на моего парня. Но мы столько всего пережили вместе… Думаю, не совсем правильно подобрала слова… Скорее, у нас много общего, из-за чего мне априори уже никогда не повезет быть романтичной школьницей, влюблённой в недоступного ботаника. МАРК СТИЛ: «Позвони Фелу после уроков» АНТРАДКИНА: «Он попросил?» Он вновь оборачивается, кивая. Я вновь встречаюсь с ним взглядом и думаю: я сейчас переспросила его для того, чтобы убедиться, или для того, чтобы он вновь посмотрел на меня? Бедное моё женское сердце. Всегда ищу проблему, а как только она невозмутимым образом решается, бегу в поисках новых приключений. Но я очень быстро выгоняю подобную мысль из головы, потому что у меня появляется дикое желание выбежать из кабинета прямо сейчас и позвонить Феликсу. А потом Александра Вячеславовна заходит в класс, и я падаю на плечо Линды, потому что мне стало очень досадно: не успела. Обожаю сокращённые дни. К концу геометрии я всё-таки выбегаю в туалет. Я на всех парах направляюсь к тому самому туалету, в котором впервые нашла Андреева. Я пробегаю по коридору, случайно обращаю внимание на окошко, подхожу ближе и наблюдаю за улицей. Солнце освещает футбольное поле, которое позеленело от бесконечного апрельского тепла. Дождей в этом месяце почти не было, и я умираю, когда вновь ловлю на своих щеках тёплые лучи через тонкое прозрачное стекло, потому что мне хочется выпить воды. Я прохожу общий туалет, как бы случайно задевая ручку двери пальцами, а потом направляюсь в женский. Перед тем, как зайти, я нащупываю в руках телефон и распахиваю дверь в тот момент, когда пытаюсь разблокировать экран. Мы сталкиваемся с Вероникой. Она ещё не заметила меня. Я смотрю на лицо Новодрановой через зеркало над раковиной: Вероника старательно намывает руки. Её волосы снова заделаны в конский хвост — распушились за спиной, а на макушке выглядят какими-то прилизанными. Она, мне кажется, почувствовала, что кто-то зашел в туалет, просто не хочет оборачиваться. Не хочет с кем-то здороваться. В тот момент, когда я продолжаю секунд пять так наблюдать за ней, решаю либо пройти дальше, к кабинкам, либо остаться и поздороваться. Но она всё-таки поднимает взгляд на своё отражение в зеркале и заставляет себя заметить меня. — Оу, — говорит она. — Да, — киваю. У меня появляется желание просто подойти к соседней раковине, набрать жидкого мыла в ладонь и включить кран. Мне хочется задержаться с ней, чтобы спросить, как у неё дела. Я до сих пор практически не в курсе событий последних дней нашего общения, но слышала, что Вероника оказалась в чём-то виноватой. Я очень долго ломаюсь, мыло практически исчезает с рук. Новодранова то ли уходить не хочет, то ли наоборот хочет быстрее смыться, и кусает себе губы из-за того, что не может со мной не поговорить. — Всё хорошо? — я вновь сталкиваюсь с ней взглядом через зеркало. — Ну да. — Как у Юльки дела? Вероника сначала долго думает, что ответить. Потом проглаживает у висков свои зачёсанные назад волосы. Я ведь прекрасно знаю, Енисеева до сих пор дружит с ней и не оставила её после всех этих событий. Значит, Новодранова просто не хочет рассказать мне, как Юлька себя чувствует. Или понимает, что это не столь важно, потому что она всё никак не решится сказать что-то другое. — Алён, вот если я когда-нибудь обижала тебя, то я не хотела. Мне сразу хочется ответить ей, что я, собственно, и не понимаю, за что Новодранова извиняется. Мне хочется сказать, что всё хорошо. Либо меня не покидает постоянное желание помогать людям становиться лучше. Мне хотелось бы спустя какое-то время заметить, что в её жизни произошли изменения. Что она перестала косить под стерву. На Веронике до сих пор броня в виде вечно пафосного выражения лица или грязных словечек через каждое слово, которые кричат о том, что ей на всё фиолетово. Ей на всё фиолетово… Вспоминаю Ульяну Косареву. Грущу о том, что больше никогда её не увижу. Как мне рассказывала Карина, Ульяна не стала возвращаться в двадцать третью школу и переехала в другой город вместе со своими родителями. Вероника ускользает из туалета в тот момент, когда я в растерянности раскрываю рот. Не успеваю ничего сказать. Думаю, мы ещё встретимся с ней и поговорим. Когда-нибудь. Я досиживаю урок, после которого мы с Линдой, не покидая рекреацию, прощаемся. На майские праздники она со своим бойфрендом улетает в Турцию. Говорят, он чертовски много заработал за этот год. Собираются расписаться после окончания одиннадцатого. Покупают дом. Даже не знаю, стоит ли податься в информатику и программирование. Никогда не смогу объяснить самой себе, как у них получается так хорошо двигать своё дело. Но мне хочется заразиться мудрыми советами Димки, а потом — поступить в универ и параллельно с этим работать, чтобы морально ощущать твёрдый фундамент под ногами и позволить себе снимать жилье вместе с Феликсом. Думаю, он захотел бы переехать от Синицы ко мне, когда я поступлю на первый курс. Прохожу мимо спуска к раздевалкам — в подвал идти не придётся, потому что пришла весна. Но мне хочется на секунду задержаться и спуститься к нашей раздевалке, чтобы вспомнить, как я однажды попыталась утащить куртку Феликса, когда он случайно забежал к нам в школу за документами по поводу перевода. Я скучаю. Не знаю, по кому больше: по веснушке или по тому сладкому времени. Его уже не вернуть. Выхожу из школы, сразу натыкаясь на силуэт Линды: она запрыгивает в машину Дмитрия, а потом они растворяются в пыльных дорогах, расходящихся в перекрестке после «Уралочки». В голове остается постепенно отдаляющийся звук мотора. На крыльце, прямо на грязных ступенях в ободранных джинсах сидит Настя Анисименко. Я сразу узнаю её, пускай редко теперь встречаю. Всё та же маленькая русая косичка за спиной, куртка на три размера больше, в которой Настя почти утопает. — Где этот говнюк? — спрашивает Анисименко, когда замечает меня. — Не знаю. На последнем уроке он был. — Устала ждать. У нас последний отменили, я сюда прибежала. Вдыхаю запах черемухи, которая зацветает на той стороне дороги, параллельно главному входу. Необычайно рано зацвела. — Он точно через центральный выйти должен? Может, спустился у кабинета физкультуры? Хочется присесть рядом с Настей, но я не хочу испачкать юбку. — Он мне сказал, что типа через центральный. Но Пипченко только что с Енисеевой выбежал, и я подумала, что Денис выйдет с ними. Я им кричу, а они не слышат. Потом оборачиваются, Пипченко отвечает, что Широкалов где-то в школе застрял. Бесит он меня. — Блин… А я хотела с Пипой попрощаться. — Успеешь ещё. Они стопудняк сейчас на старой детской бухать будут. Их Жека там ждёт. Я Денчика дождусь, мы тоже придём. — Если что, позвоню Широкалову, — отвечаю. Какой-то сладкий соблазн. Так хочется пойти с ними, но я понимаю, что мне будет не хватать Феликса в их компании. С другой стороны, я так люблю расслабиться с этими подростками, а потом в пьяном искушении мечтать о том, что будет, когда Андреев приедет. Встретит меня впервые после разлуки в несколько месяцев. Думаю, будем сидеть, Пипа с Жекой начнут обсуждать последние события на районе, Юлька будет покорно молчать рядом. Широкалов напьётся и будет вспоминать какую-нибудь дичь, которую они с веснушкой на протяжении этого года творили. Я ведь ещё не всё до конца знаю. Мне так нравится, что я знаю не всё. Что у него от меня всё ещё есть секреты. Хочется узнать что-нибудь, а потом — представить всё это в своей голове. А потом — ещё раз влюбиться. Без его присутствия. Просто думать о нём и влюбиться. Я все ещё стою рядом с Анисименко. Не хочу уходить. Думаю о том, что мне хочется подойти к черемухе. Мимо нас пролетают школьники. Я немного нервничаю, потому что мы с Настей загораживаем им проход. Но Анисименко плевать. Смотрит в телефон и пытается дозвониться до Широкалова. Мне кажется, она бы даже не испугалась здесь закурить. Полное спокойствие и уверенность в себе при своём скромном внешнем виде и дурных привычках. Именно этому мне хотелось бы научиться у компании утопающих в пьяных рощах ребят. Я зачем-то киваю в знак того, что она обязательно дождётся тюленя, при том, что Настя даже не смотрит на меня в эту секунду. Я спускаюсь по лестнице при входе и направляюсь дышать самым любимым запахом цветущей весны. Я стою под черемухой и наблюдаю, как по одной из её толстых ветвей ползёт большой майский жук. Я хочу взять его в ладонь или хотя бы потрогать пальцем. Но я всегда боюсь насекомых. Думаю, все они любят кусаться. — Забыла? Я оборачиваюсь. Напротив меня стоит Кирилл. В первые две секунды я просто не могу понять, о чём он спрашивает. А потом, когда до меня доходит, я уже открываю рот, но Одуванчиков отворачивается, пожимает руку рыжему Пашке, желая хорошо отдохнуть в праздники. Они всё ещё разговаривают, а я вновь пытаюсь разглядеть на ветке черемухи жука. Куда-то исчез. Думаю, улетел. Может, это был и не майский жук. Не разбираюсь в весенних жуках. — Не забыла, — отвечаю, когда Кирилл возвращается ко мне, — ты же видел, как я выбегала в конце урока, я хотела позвонить, но в туалете я столкнулась с Вероникой, и… — Успокойся, я уже позвонил, — улыбается Одуванчиков. — Да? — Да. Завтра в десять утра будет дома. Скорее всего, приедет на все майские. — Господи… Серьезно, да? Меня охватывает какой-то дикий восторг, даже несмотря на то, что весь этот день я была в курсе того, что Андреев к нам приедет. Просто теперь, когда Кирилл так убедительно рассказывает мне, я верю ему еще больше. — Да, представляешь, — Одуванчиков продолжает улыбаться, поправляя ремень от сумки на плече и попутно запихивая пальцами телефон поглубже в карман. Всё-таки, что-то от предыдущего Кирилла в нём ещё осталось. Я стою на месте, а потом начинаю так дергаться, словно во мне разрождается новый порыв энергии от поглощающей меня практически близкой радости. — Кирилл… Бежим, бежим, бежим! Я хватаю Одуванчикова за руку — он ещё не может понять, в чем дело, однако я чувствую, как его пальцы покорно обхватывают мою ладонь в ответ. Я бегу по направлению к роще. Мы пробегаем сквозь проснувшиеся после длительной зимы клёны и целую ораву растущих поблизости берез. На бегу я поднимаю руки и пытаюсь поймать березовые сережки. Ловлю одну и разбираю в пальцах, чувствуя, как она рассыпается в ладони. Я хочу поймать всю-всю свежесть заново восходящей весны. Я хочу поймать каждую неосуществимую иллюзию и вновь прокрутить её в своей глупой голове. Я так долго ждала, сотню раз позволяла себе разочароваться и вновь воскреснуть только из-за того, что желание жить перебивает всю горечь от одиночества. Мы пробегаем мимо турников и уже потом, остановившись и отдышавшись, я шепчу ему: — Прости. И он понимает меня. Мы пробегаем по роще и находим большую впадину. Именно там практически начинается овраг, дорожки из которого ведут в Слободу. Я решаю присесть, а потом просто падаю в эту зелень, ощущая теплые покалывания солнечных лучей на своих щеках. Я не знаю, чем сейчас занят Кирилл: закрываю глаза. Мне кажется, он стоит и не понимает, что сейчас с этой дурой сделать, чтобы она пришла в себя. Я нащупываю ладонями кленовые самолётики. Мне хочется набрать целую кучу, целую охапку. Заложить себе в карманы или в подол блузки. Донести до горки на детской площадки и спустить их вниз, наблюдая за тем, как они, окрыленные, медленно спускаются вниз, тысячу раз вращаясь вокруг себя каждая. Открываю глаза. Кирилл сидит возле меня. Он смотрит куда-то вдаль, на Слободу. Я должна почувствовать стыдобу за то, что затащила его сюда. Но мне так хотелось. Он как-то протяжно вздыхает, словно только что прочёл мои мысли. Мне хотелось бы, чтобы он их прочитал. Пусть напишет книгу про меня после того, как закончит свой роман. Хотя… Нет, это просто странный и бешеный эгоцентризм, который случайно вспыхнул в голове. А потом мы оба распластываемся на этом лугу, раскинув руки и ноги. Я уже не боюсь того, что на моё тело забегут муравьи, в мои волосы забьются мелкие паучки и мошки. Я смотрю в небо, я стараюсь посмотреть на солнце, но его лучи бесконечно слепят. Мы лежим. Каждый о чём-то думает. Рядом со мной в прострацию уходит хрустальный мальчишка. Осталось ли в нем что-либо, что напомнило бы мне сейчас фарфоровую и вечно печальную куклу? Я не знаю. Рядом со мной — творец, который создаёт новую вселенную, забирая в свой потерянный рай каждого, кто его зацепил. Я никогда не буду его гуашью, но я попробую быть кистью. Я умею направлять его. Складывать события в той системе, которая позволила бы создавать вещи, покоряющие сердца теплых девчонок из старшей и средней школы. Мне так нравится быть частью этой истории. Глупо судить, кстати… История — она ведь про меня. Отчасти. Но практически. Каждый раз, прочитывая, я чувствую себя неотъемлемой частью этой истории. Не случилось бы этого всего, если бы я не написала бы ему тогда в порыве эмоций. Я дала ему поддержку и стремление, в которых он нуждался. Я верю в него. Всё, что я могу сказать ему сейчас: я бесконечно верю. Я не могу объяснить, что скрывается под этой любовью. То ли желание помочь ему двигаться дальше, то ли попытка повлиять на него в нужном русле, то ли… Дикое и зверское желание рассказать всем, что был такой мальчик, тонкий и чувствительный мальчик. Одинокий парень, который прошёл невероятную историю становления личности и у которого получалось покорять своим глубоким одиночеством чужие сердца. — Когда следующая? Одуванчиков понимает, о чём я. — Завтра с утра сядем переписывать… Думаю, что к концу майских. Ну, если повезет, то две. Но тогда… Блин, не знаю, я чертовски хочу, чтобы она была готова. Я хочу подать заявку в издательство. Ну, понятное дело, в хорошее издательство меня уже точно не примут. В какие-нибудь дешевые, в молодежные. Хотя… Это ведь тоже если повезет. — Её должны прочитать… Господи, я ведь могу распечатать все комментарии с «Грушевой бомбы»… Смотри, мы пойдём с тобой вместе, и я не уйду оттуда, пока не зачитаю им все, абсолютно все отзывы. Они просто обязаны пойти навстречу. — Ладно. Тише… — Тише? — Я хочу слушать пение птиц. Одуванчиков затыкает меня, а мне нравится. Нравится, что оценил. Я чувствую, что ему нравится, когда кто-то пытается двигать его дальше. Я зажмуриваюсь, я кусаю губы в предвкушении. Мы сделаем это. Обязательно. * * *

— «Ромашкин очень стеснялся зайти внутрь. Он долгое время ломался, прислушивался к звукам, исходящим из подсобки возле кабинета физкультуры. В тот момент, когда парень решился… На самом-то деле он не просто решился, он услышал, что по коридорам расхаживает охранник, и не хотел бы, чтобы этот важный секьюрити вдруг заподозрил, что в школу проник ученик. Ромашкин очень быстро собрался с мыслями и просто спрятался в подсобку, серьезно осознав, что сейчас попадётся на глаза не менее опасному человеку — Андрею Феликсовичу. — Добрый… вечер, — Ваня издал что-то, похожее на звук. — Приветствую, — холодным тоном прожужжал себе под нос учитель физкультуры. — Слышал, Вас хотят уволить… — К сожалению, да…»

— Так, вот здесь стирай, — ответил Феликс. — Почему? — Потому что Андрей Феликсович никогда бы в жизни так не ответил. Ему вообще не совсем знакомо чувство сожаления, давай отталкиваться от этого? — Ну… — Пиши, короче… «Какого чёрта ты здесь…» А, не… «Почему тебя это интересует?» — Блин… У меня ведь тут вполне себе нормальный диалог дальше, если честно… — Я говорю: сотри это к чертям. — Ну… Ладно. Феликс нахально ухмыльнулся, когда заметил, что Кирилл практически изобразил обиду. Он вальяжно расхаживал по комнате в то время, как Одуванчик зачитывал абзац за абзацем, и внимательно слушал. Потом упал на свою кровать, поправил подушку. Потом вытащил подушку из-под покрывала и просто засунул её себе под голову. Кирилл на какой-то момент вновь задумался, засмотрелся на Феликса, а потом вернулся к своему ноутбуку. — Короче… Ладно, это я сейчас стираю. Дальше будет что-то, похожее на… — Не объясняй, просто начни с какого-нибудь фрагмента. — Хорошо.

«Андрей Феликсович был таким раскованным в первые дни встречи, что Ваня Ромашкин не мог поверить: неужели все то, во что он превратился сейчас, могло хотя бы как-то напомнить ему о существовании нахального физрука, с которым он и познакомился изначально? Ваня, ощущая невыносимую дрожь в коленках, направился к нему. Это было естественно: Андрей Феликсович не любил посторонних людей, которые бесцеремонно вторгались в его личную подсобку. — Что случилось? Почему ты здесь в такой поздний час?»

— Так, что за культурный учитель? Он же сволота херова. Сотри это… — Феликс! — психанул Одуванчиков. — Ась? — Нельзя быть таким категоричным! Я сидел около месяца над этой главой! Заставить меня сейчас практически всё удалить — это кощунство! Феликс засмотрелся на рассерженное лицо Одуванчикова. Потом засмеялся. Потом смеялся так, что взялся за живот и начал странно трястись. Потом Кирилл хотел поднять с пола тапку и запустить прямиком ему в лоб. Потом передумал, потому что сам начал улыбаться. Но он не хотел. Просто физиономия его музы, которая сейчас развалилась по центру кровати, доставляла ему очень смешанные эмоции. — Блять, просто… — Что? — спросил Кирилл. — Бля, ты вообще понимаешь, чем мы сейчас занимаемся? Ты понимаешь, что я до конца не могу осознать, что мы делаем? Потому что я… Ну… Как бы это сказать… Блять, Кирилл, ты понимаешь, что я сейчас сижу и помогаю тебе дописывать твой гейский фанфик? Ты просто вспомни, кто я, и бля, я сейчас помогаю тебе писать работу про… Блин, как бы это сказать, про себя, где я выступаю в качестве гея, но таковым не являюсь, — Феликс почувствовал, что во рту пересохло, приподнялся на одном локте, достал с подоконника минералку, сделал глоток и закончил, — я чувствую себя укуренным дебилом. — Донаты за предыдущую часть не получишь, — шепнул Кирилл, пытаясь изобразить полное недовольство и раздражение. — Окей, пошли дальше. Мне ещё за жилье платить надо. Только ради этого. Ты понял, Одуванчик? Кирилл бросил в его сторону хитрый взгляд и прожужжал себе под нос: — Да, конечно. Держу пари, ты латентный гомосексуалист. — Кто?! — Ну, тебе всё-таки нравится то, что я делаю, и ты приехал только ради этого. И донаты — лишь предлог. — Латен… Что вообще значит это слово? Поясни, Одуванчик. — Ну, ты просто хочешь меня на подсознательном уровне, поэтому сидишь сейчас рядом и так яро вступаешь за каждую речь Андрея Феликсовича, потому что я — вылитый Ваня Ромашкин. — Блять… Кирилл, ты… Кирилл не хотел сейчас наблюдать за выражением его лица, потому что он постеснялся. Раньше он не позволял себе выдать что-то подобное. Да и Феликс ещё не совсем привык к его личностным переменам. — Ладно, проехали. — Всё. Двигай к концу, я хочу быстрее закончить. — Серьезно? — Кирилл еще раз посмотрел на него, дабы убедиться. — Да. Читай ближе к концу. Нужно, чтобы у меня в голове сформировалась суть… А уже потом, когда я хотя бы поем с дороги, проверим каждый абзац. — Ладно, — ухмыльнулся Кирилл.

«Воздуха совершенно не оставалось, Ваня отчаянно вдыхал его носом, потому что боялся случайно вдохнуть ртом и поймать сущность Андрея Феликсовича, боялся запустить дыхание учителя в свои лёгкие, пусть он и отчаянно старался отрицать в мыслях тот факт, что он уже тысячу раз допустил это совершенно иным способом, и продолжал допускать — именно сейчас, когда секунды сливаются в одну слишком долгую минуту. Слишком томительную и искушенную минуту. Он пытался куда-то спрятаться, пока тот держал его за шею, пытаясь придушивать, но вторая ладонь, которая нагло вжималась в его запястье, постоянно напоминала о том, что прятаться некуда. Андрей Феликсович совершенно бессовестно целовал его, то и дело хватал за волосы и, зажимая их в кулак, оттягивал назад…»

— ВСЁ, БЛЯТЬ! ПРИЯТНОГО АППЕТИТА! КИРИЛЛ, ТЫ СУКА! — орал Феликс, стараясь как можно быстрее покинуть комнату, запнувшись на тапочке, которую хотел запустить в него секундами ранее Кирилл. Когда Андреев выбежал, Кирилл захлопнул крышку ноутбука, закрыл лицо руками и принялся смеяться. Ему так нравилось издеваться над ним. По-доброму издеваться, потому что он позволяет. Потому что он сам предложил Одуванчикову эту чертову дружбу. Но они оба не знали, в какие стёбные отношения она сможет вылиться потом. — Кирилл, иди завтракать! — услышал фарфоровый принц. — Сейчас, мне нужно исправить здесь кое-что… — Кирилл, если Феликс сожрёт всё раньше тебя, я не буду тебя кормить! — Ну Каааать, — заныл Одуванчиков, спрыгивая со стула. Омлет был настолько горячим, что хрустальный мальчишка никак не решался запихнуть его в рот. Он делил его вилкой на маленькие кусочки, то и дело пытаясь пересекаться взглядом с веснушкой, чтобы ещё раз ухмыльнуться ему в ответ. Но тот, в сотый раз шпаря себе язык, ел с величайшим аппетитом. Катя сидела на центральной табуретке между двумя парнями, одним из которых был её брат. — Ты есть-то будешь? — Так подожди, остынет… А ты почему не ешь? — Пропало всякое желание, — ответила Катя. — Почему? Кудрявая анимешница замолчала, словно готовилась сказать что-то, а потом передумала. Она продолжала наблюдать то за проголодавшимся братом, то за воодушевленным Кириллом, который опять потерял грань между реальностью и фантазией, пытаясь превратить горячий цельный омлет в кашу из мелких кусочков. Катя уже давно научилась отличать это лицо: полная прострация, но при этом… Он всегда выглядел таким счастливым, когда на секунду забывался и уже уплывал в свои далёкие миры фантазий, замыкаясь взглядом на одной точке и продолжая ухмыляться самому себе. — Ладно, я скажу, — решила вдруг Катя. — Ну? — с набитым ртом произнёс Феликс. — Я вас подслушивала, и… Братик, если ты вдруг решишь стать геем, то пожалуйста, не забирай у меня Кирилла. Хорошо? Феликс подавился, чуть было не выплюнув омлет обратно на тарелку. Кирилл засмеялся так, что оба замолчали: они понимали, что истерика Одуванчикова заглушит любую фразу. Кирилл успокоился, и вот уже тогда Феликс произнёс: — Кать, ты хотя бы понимаешь, что ещё одно подобное слово, и меня стошнит? — Если тебя стошнит, заставлю тебя съесть всё это обратно, — ровным тоном ответила девушка. — Кирилл, я на тебя больше не работаю, — произнёс Феликс. Кирилл, протирая мокрые от смеха глаза, кивнул. Он понимал, что веснушка шутит. * * * — Ещё целый час. — Представляю себе твоё томительное ожидание. — Сегодня мы болтали по телефону. Господи, это так странно — знать, что он больше не живет в этом городе. Хочу отмотать до осени. Хочу ещё раз всё вспомнить. Хочу вспомнить своё потерянное состояние. Мы сидели в её комнате. Лариска играла на фортепиано. Она почти закончила год обучения в музыкальной школе. Я не могла себе представить, что сейчас чувствует этот маленький пианист, который так яро мечтал бросить. — Если ты счастлива, зачем грустить о прошлом? — Потому что я — чертов романтик, Карина. Потому что мне нравится погружаться туда и вспоминать, как мне было грустно. Не могу поверить, что всё то, во что я верила, оказалось правдой. Моей задачей оставалось лишь верить до конца. Вроде бы, свой дневник я когда-то начинала с мысли о том, что больше никогда не буду общаться с Кариной. Именно сейчас, спустя семь месяцев, я точно знаю, что ни за что не отпущу её. Она — воплощение ума, красоты и мудрости в таком хрупком девичьем теле. Вот, за что я её люблю. Я боюсь потерять её дружбу, по этой причине постараюсь больше никогда не совершать глупостей. Только изредка, ради смазливых парней с веснушками, если будет уж очень необходимо. В обед мы попрощались. Я выходила из квартиры вместе с маленькой Лариской — она отпросилась погулять. Я спросила у неё, не жалеет ли она, что всё-таки осталась в музыкалке. Она ответила мне, что готова сжечь музыкалку, просто не будет говорить об этом сестре и родителям. Я улыбнулась и пожелала ей терпения. Добираясь до шаткого мостика, я думала о том, что хочу как можно скорее встретить Феликса, и одновременно боюсь этого, потому что Андреев не видел меня вот уже несколько месяцев. Три? Или, возможно, четыре. Я не помнила. Я знала, что у веснушки были ещё какие-то дела, но он сказал мне, чтобы я шла к полудню в рощу — подождала его вместе со старыми корешами, если имею желание. Естественно, я имела просто дикое желание, потому что не решилась идти с ними гулять вчера. Да и вообще, мы давно не виделись. Не собирались вместе. Широкалов стащил с себя ветровку и забрался на турникет. Пипа с Жекой просто стояли рядом с ним, беседуя о чем-то. Когда Пипа увидел меня, он улыбнулся и даже сделал несколько шагов мне навстречу. Тогда показалось: хочет о чём-то сказать. Сразу заметила, что он прихрамывает. — Что стряслось? — и это было первым, что я произнесла. — Да ничего, пустяки, — улыбнулся маленький белобрысый Пипа. Было так непривычно видеть его без шапки с помпоном. Даже не узнала бы его, как мне кажется, в толпе. Привыкла сталкиваться с ним на улице, но не в школе. — Ну рассказывай уже, эй. — Да вчера подрался. Этот балбес, — он указал на подтягивающегося Широкалова, — свалил куда-то, Анисименко осталась с нами, и какой-то пьяный дурак начал к ней подкатывать. — А Лёсик, — продолжил за него Жека, — вступился за неё. Потом проводил до дома, потому что она сама была не в состоянии. Ну и… Короче, учитывая, что это даже не его девушка… Широкалов, короче, мудак. — Сами вы мудаки! Хера себе предъявы! Замяли же, вроде! Тюлень спрыгнул с турников. — Вообще всё не так было, Мирославская… Я их заранее предупредил, что мне дурно стало, что я до дома пошёл, а Настасью с ними оставил, они её проводить обещали. — Ага. То есть, Пипа тебе помогает, а ты на него опять бочку катишь? — возразил Жека. — Бля… Ну замяли ведь уже… — устало протянул Широкалов. — Я извинялся. Я наблюдаю за Денисом. Всё тот же тюлень. Всё такой же большой ребенок, когда обижается. Хочется обнять это лохматое, высокое существо. Но переключаюсь на Пипу, потому что просто не могу не сказать. — Я до сих пор поражаюсь, каким храбрым нужно быть, чтобы… Блин, Пипа. Ты классный. Произношу это, стараясь не смотреть на него, потому что мне стыдно говорить об этом мальчишкам. Знаю, что Лёсик сейчас улыбается. Знаю, что они с Жекой поняли, о чём я. — Где Юлька? — Енисеева дома… Может, ближе к вечеру выйдет… Не знаю, — пожимает плечами Лёсик. В следующую секунду я хочу спросить, знают ли они, как себя чувствует Новодранова и что происходит в её жизни. Но проглатываю этот идиотский вопрос, потому что знаю, что ребята не любят говорить о ней. Хочется, чтобы они остались такими же классными. Чтобы Широкалов вечно творил какую-нибудь веселую дичь, чтобы Пипа продолжал быть хорошим и верным другом для всей компании, чтобы Жека оставался близким товарищем для него самого, чтобы Юлька ценила его с той же силой, с какой ценила бы его я, если бы оказалась на её месте. Им до жути не хватало сейчас какой-нибудь стервы типа Вероники, но я понимала, что в скором времени её должна будет заменить Анисименко. Или уже заменила, судя по всему. А ещё я дико скучала, потому что лидером их шайки всегда был Андреев. — Смотрите, кто же это?! — крикнул Широкалов, пытаясь сменой интонации изобразить какое-то сценическое приветствие. — Ну неужели, — ответил Пипа. Жека промолчал, но я понимала, кто может сейчас идти по шаткому мостику, поэтому какой по счёту раз в жизни испугалась обернуться сразу же. По ногам полезли дикие мурашки, вдруг стало очень холодно. И я оборачиваюсь, и чувствую, что он сейчас увидит меня спустя столько времени, а потом — разочаруется. Знаете, это… Это будто бы у тебя сложился определенный образ в голове перед тем, как ты уехал, и все это время ты думал о человеке, фантазировал, образ в определенном смысле сглаживался и, возможно, становился больше похожим на идеальный, а потом… Не знаю, я дико волновалась именно сейчас. Опять начала задумываться о том, как я выгляжу и всё ли со мной в порядке. Они пожимали друг другу руки, а потом обнимались. Широкалов вообще решился запрыгнуть на него. Дикая поросячья радость. Обожаю наблюдать за тем, как парни встречаются спустя долгое время. Такие честные объятия и рукопожатия, я просто умираю от искренности этих моментов. Это вам не ежедневные встречи девочек, которые привыкли тискать друг друга просто потому, что так принято. Я всё боюсь посмотреть ему в лицо и вновь влюбиться. Понимаю, что сейчас очередь дойдёт и до меня — от этого пошатываюсь и отхожу на несколько шагов назад. И вот, в тот самый момент парни расходятся, как бы желая пропустить его ко мне, а мне дико стыдно просто за то, что это я, и что я не умею смотреть людям в глаза спустя длительный период переписок в сети и ожидания. И я заставляю себя одуматься, потому что не хочу вогнать в неловкость и его самого. Я вновь смотрю в это лицо, до боли родное. Я замечаю его шоколадные глаза. И я вижу, что он улыбается, будто бы чего-то ждёт. Будто бы хочет наблюдать за моей реакцией до последнего, и не будет со мной здороваться, пока не дождется моей смелости. — Чёрт… — срывается с моих губ. Миг. Два. Три. Я дышу ему в шею и я вновь чувствую этот сладкий запах молочного шоколада. Пройдут года, но его запах останется с ним. Всегда буду любить его. Боюсь вновь ослабить хватку, потому что тогда имею шанс встретиться с ним лицом к лицу настолько близко, что придется поцеловаться, а я просто боюсь. — Мирославская, ты какая-то… — он отпускает меня из объятий и вновь смотрит в мои глаза, — испуганная, что ли? Слышу его живой голос спустя столько времени. Голос, который адресован мне. — Нет, — успокаиваю его. — Маленькая трусиха Мирославская, — говорит он, а я вновь стесняюсь подарить ему свой взгляд. В тот миг я так и не решаюсь его поцеловать, потому что… Не знаю. Господи, я просто рада, что он приехал, что он здесь, в нашем городе, со мной. — Так, кто поедет на пикник? — А нас приглашали? — возмущённо отвечает Широкалов. — Я тебя приглашаю. Пипа с Жекой просто молчат, потому что поняли его первый вопрос без всяких уточнений. — А где это? — Ну, где верхняя набережка. Там, где мангалы стоят. — Ну… Брат, вообще-то можно, — отвечает Широкалов так, словно Феликс упорно добивался именно его согласия. Я улыбаюсь, потому что они забавные. Я держу Андреева за руку. Наконец-то я могу держать его за руку. Это был уже вечер. Мы добирались на машине Маринки, а кто-то — на такси. Широкалов первым же делом взял под свою ответственность разведение костра. Пипа с Жекой долго стеснялись, а потом столпились рядом с ним, вместе с Кириллом, и принялись помогать. Давно не видела Киру. Она всегда казалось мне лёгкой, счастливой и необремененной ничем девушкой. Хотелось бы взять за привычку подобно Одуванчикову записывать качества людей, которые мне нравились. Сохранять и пытаться поменять себя. Избавиться от этой едкой трусости, стыдливости, сравнений себя и кого-либо ещё. Если у Кирилла получилось — получится и у меня. Ну, возможно. Я не уверена до конца. С нами не было Кати, но мне хотелось, чтобы она тоже здесь была. Спустя какое-то время прибыл Роман. Он приехал на велосипеде с гитарой за спиной. Кира долго ругала его за то, что он мог не справиться с управлением и куда-нибудь свалиться. Такой огромный Роман с не менее огромной гитарой. И велосипед. Мы оставили всех в тот момент, когда Кира принялась разливать пиво по стаканчикам, Кирилл вжился в атмосферу и беседовал практически с каждым, а Роман достал гитару и начал играть песни любимой группы «Кино». Мы вошли вглубь маленького леса и просто бродили по нему. Андреев рассказывал мне про Синицу, про ситуацию с хмырями и Кисляком. Он, конечно же, скрыл многие подробности, как мне показалось, но я внимательно слушала. Он рассказал мне, что какой-то Брилюков жестоко спалил Толяна и Кисляка на суде, и теперь первый уже отправился сидеть за убийство по неосторожности, а Кисляк, будто бы свидетель, сидит дома «на поводке». Переспросила, о каком поводке речь — родители его наказали, что ли? Феликс засмеялся и потом рассказывал мне, что такое электронный браслет. В конце добавил, что сообщество хмырей распалось, и что теперь каждый сам за себя. Я ни слова не понимала, но мне было весело, потому что он повествовал об этом с улыбкой на лице. — Подожди, по этой ли причине ты решил уехать? — Типа того, — отвечал веснушка. — Так почему бы теперь, когда всё встало на свои места… — Я работу нашёл. И в технарь поступаю. Подаю документы летом, возможно… Я еще не знаю, но мне нравится эта независимость. — А какую работу? — Господи… Разнорабочий. Это не совсем классно, но… Не знаю, пока я несовершеннолетний, уйма замечательных вариантов просто отпала. Господи, не грусти, пожалуйста, Мирославская… Ты же… Ты переедешь. Всё равно будешь поступать через год. — Ты будешь приезжать? — А как же, чёрт возьми. Как я вас всех здесь оставлю? Ну, в первую очередь, мамку… Отца… Да и сестра у меня не всегда в адеквате, так что… Блин, Мирославская, никогда не думай об этом. Даже не смей. Не смей расстраиваться из-за того, что не произошло. * * * — Ну как ты, парень? — спрашивает меня Роман. — Ну… Живу дальше, как видишь. На часах приблизительно четыре вечера, солнце перестало слепить глаза. Я сижу и стараюсь сосредоточиться, но периодически уплываю, как только разрешаю себе прислушаться к чистому звуку акустической гитары. Понимаю, что мог оставить в неловкости Романа, так как чувствую, что мне стоило бы переспросить о том же самом у него. Но рискую придумать альтернативное продолжение. — Всё так же собираетесь здесь? — Мы нечасто бываем тут, на самом деле. Совпадение. В прошлый раз тут же сидели, точно… А я и позабыл, кстати. — Курить-то бросил? — А как же, — усмехается, — но могу прикурить у тебя одну, если ты не возражаешь. — Были бы сигареты, — киваю в ответной усмешке. — Где твоя Катька? — спрашивает сереброволосая соседка. Я наблюдаю за тем, как она переворачивает на шампурах куриные ножки. Облизываюсь. Прислушиваюсь. Вновь запела кукушка. Стоило только начать разговор про Катьку. — Осталась дома, — отвечаю. — Жалко… Мы с ней уже давно не созванивались. — Это так странно, правда же? — я решаю подойти к соседке. — Что именно? — Странно, что спустя несколько месяцев я вижусь с твоими друзьями чаще, чем ты видишься с ними. Кира пожимает плечами. Чёлка падает ей на глаза. У неё красивые глаза и длинные, густые ресницы. Вспоминаю о том, что когда-то стыдился посмотреть на девушку. Вот так, сразу. — Погоди-ка… Кирюх, ты не с Катькой ли нашей замутил? А я уж обрадоваться хотел. Кира говорила, что у тебя появился кто-то. — Неправда, — отвечает Кира, а потом поворачивается ко мне и отвечает шёпотом, — Кирюшка, я не хотела. Возможно, пьяной была. Я не помню. Я улыбаюсь, потому что я сам не знаю, что происходит в моей жизни. Я чувствую всё большее погружение в то, чем я занимаюсь. Знаю, что Катя всегда готова поймать меня, вытащить из этого омута. Я бы даже сочинил о ней историю когда-нибудь потом. Стоит только припомнить самые противоречивые факты в её поведении — сразу мурашки по телу. Я бы любил этого персонажа. Пытаюсь перестать сопротивляться. Принимать людей такими, какие они есть. Нашёл способ перемещать людей в свои работы, если нашим отношениям в настоящем ничего не светит. Мне нравится такое спасение. Катя пишет мне сообщения на телефон. В ответ присылаю короткие голосовые. Думаю, было бы классно, если бы она здесь сейчас была. Я бы придумал какую-нибудь невероятную фигню и рассказал бы ей. Она бы оспорила. Я бы решился на безумство. Она дала бы пиздюлей. Наверное, по этой причине я не свихнулся окончательно и до сих пор поддерживаю с ней отношения. * * * Феликс держит меня за руку. Мы уже поели, но Широкалову захотелось добавки. Он кусает курицу, запивая пивом, после чего второй рукой тянется за сигаретами и пытается подкурить, зажёвывая мясо. Мы сидим на каком-то бревне, потому что лавочек на всех не хватило. Я касаюсь Андреева и перебираю его пальцы своими. На противоположной стороне сидят Пипа с Жекой. Я достаю своей балеткой до кроссовка Лёсика — просто так, случайно. Мне нравится, что он сегодня здесь есть. Мне нравится, что мы до сих пор общаемся. Опускаю голову на плечо Феликса. Можно заснуть. Но меня вдруг отрезвляет какое-то чувство. Ох, да. Чувство того, что я забыла спросить о самом важном. Нет, не о самом важном. Просто кое-о-чём. — Дай сигу, — просит Андреев у Дениса. — Брат, ты вообще видишь, что у меня руки заняты? Блин, — Широкалов бросает свою курицу, тянется за пачкой, потом понимает, что ему нужны салфетки, кричит об этом Кире. Кира огрызается, потому что он мог бы и сам подняться. Денис плюёт, встаёт, находит свёрток салфеток на одной из одноразовых тарелок. Вытирает руки, уже потом возвращается и достаёт сигарету. Кидает её Феликсу в руки вместе с зажигалкой. Андреев ловит и подкуривает, в то же время Широкалов вновь берет в руки свою курицу. — Денчик, дай ещё одну. Для Мирославской. — Да ты задрал! Бери сам! Широкалов грязной рукой берет пачку и швыряет в Андреева. — Я не просила, кстати, — отвечаю. — Ну ладно, я знаю. Мы смеёмся, при этом случайно поворачиваемся и смотрим друг на друга. Потом я сильнее прижимаю его ладонь к своей и вновь падаю на его плечо. Уже практически затеряла в памяти свой вопрос, но, заставив себя сосредоточиться, вспоминаю. — Андреев, ты ничего не забыл? Он поворачивается вновь. — Я что-то забыл? Погоди, дай подумать… — он трогает себя за подбородок, в этот момент я слежу за его идеальными пальцами и нахожусь в бесконечном счастье, осознав, что это мои любимые пальцы. — Ну? — Сегодня… Сколько-то месяцев, как мы встречаемся. Нет? Вчера было сколько-то месяцев, как мы встре… — наблюдает за моей реакцией, давится смешком в пьяном бреду и снова спрашивает, — быть может, завтра? — Нет… — Тогда… Хм… — Желание. Я должна была тебе одно желание. — Господи, — он вновь смотрит на меня с такой тёплой улыбкой, а потом я в предвкушении жду, придумает ли он что-нибудь. — Ну? — А я скажу тебе, Мирославская… Ты действительно хочешь знать, да? — Хочу, — пожимаю плечами. — Так вот… Мирославская, ты посмотри вокруг. Я обращаю взгляд на Широкалова, который, по-тюленьи размахивая ластами, повествует о чём-то Роману и случайно толкает Жеку, который роняет свою курицу вместе с тарелкой. — Посмотри вокруг, Мирославская… Я замечаю Киру, которая шепчется с Маринкой, то и дело проверяя, все ли забрали долгожданные куски курицы, все ли довольны и все ли хорошо себя чувствуют. Замечаю Пипу, который в эту секунду пищит в ответ на возражения Широкалова, спорит с ним, а потом записывает голосовое, как я поняла, Юле — о том, что Широкалов просто в край оборзел. Смотрю на Романа, который в какой-то прострации продолжает бродить пальцами по струнам гитары. Случайно ловлю взгляд Кирилла, который просто сидит и наблюдает за нами. Смотрим друг другу в глаза… Ощущаю какую-то неловкость. Теперь всегда чувствую себя как не в своей тарелке, когда он замечает, что Феликс держит меня за руку, но стараюсь избавить себя от этого чувства. — И ответь мне, Алёна… Неужели моё желание до сих пор не сбылось? Я ощущаю, как он крепко держит меня за руку. Тянусь к нему, предварительно убедившись, что Одуванчиков отвернулся. Хотела бы сейчас увести Феликса куда-нибудь в лес. Хотела бы, чтобы этого никто не видел. Но видят все. Как минимум, они могут увидеть. Я целую Феликса Андреева. Я могу его целовать. Я не могу поверить в то, что он со мной, и что он только что гадал, сколько же месяцев мы встречаемся, а это значит, что для него мы действительно встречаемся. А я не могу поверить в это. Не могу поверить в наши отношения, но могу его целовать. Могу поцеловать каждую веснушку. Могу чувствовать его холодное и одновременно такое сладкое кукольное лицо. Кукольное, потому что таких не бывает. Феликс есть в каждой школе. Феликс встречается практически в каждой подворотне. Каждого смазливого Феликса ненавидят сторонние компании, осуждают его и желают насолить. В каждого Феликса влюбляются милые девчонки. Они могут быть как и капризными ботаничками по типажу Ани Тетрадкиной, так и нахальными, как Вероника Новодранова. Они могут быть тихими и зажатыми, как Юлька Енисеева. Могут быть больными на всю голову писательницами личных дневников типа меня. Они могут быть, и мне нравится. Нравится верить в это великое «возможно» между тобой и каждым Феликсом, который украл твоё внимание, а затем — и сердце. Нравится переживать ночами и плакать в подушку, нравится создавать все эти сладкие выдуманные истории перед сном. Мы — вечные подростки. Мы живы, а значит — умеем чувствовать. Ошибаться, обжигаться, умирать в молчании или кричать на всю улицу. Возвращаться в рощи, на детские площадки, в гаражи. Позволять себе не топить рождающиеся иллюзии. Существовать в определенный миг, не осознав, что подобные встречи уже не повторятся, и что все мы кучу раз поменяем компании, друзей, обстановку и сами сотню раз изменимся. А потом жить и перекручивать определенный фрагмент в голове. Мы достойны этого, мы живём этим, мы готовы отдать за это всю свою юность. И мы никогда не умрем. Умрём только в последнюю секунду, когда образ Феликса каждой девочки исчезнет из головы, если она не решится со временем стать Кириллом Одуванчиковым и записывать, чтобы сохранить. И вот что происходит после этой точки — я уже не знаю. Обязательно отвечу лет эдак через десять. Одуванчиков стоит на склоне и пытается всмотреться в засыпающее небо. Пытается отыскать луну. Я подхожу к нему, явно понимая, что мне стоит задать последний вопрос. Он чувствует меня, а потом присаживается на землю, и я опускаюсь рядом с ним. Мы сидим и смотрим вниз — на реку, на тусующихся вдоль набережной людей и кричащие каждая своей песней машины. — Стоило ли? Он смотрит на меня. Узнаю в его уставшем, задумчивом лице того самого школьника, заядлого ботаника, хрустального мальчишку. — Стоило, конечно. Я хотя бы нашёл себя. — Если бы я вела дневник, я бы закончила его на этом фрагменте. Он усмехается, а потом мы оба поворачиваемся в сторону Феликса. Он пьян, доволен, сияет своей невозмутимой харизмой. Он рассказывает о тех месяцах, которые провёл, пока жил вместе со своим старым приятелем в одном городе. Широкалов то и дело что-то гогочет в ответ, Феликс вновь усмехается, разводя руками. Обожаю, когда он смеётся и жестикулирует. Обожаю, когда он напоминает пьяного весельчака и главного сволоча школы. Обожаю. Каждая девчонка должна обязательно встретить своего Феликса. Либо разочароваться, полюбить эту боль, но вспоминать о ней спустя время с теплотой на сердце. Либо просто принять этот шанс, ощутить возможность быть ближе потому, что он сам этого хочет. Шанс, который выпал, к примеру, мне. — Но жизнь-то продолжается, правда? Кирилл смотрит в пустоту и, прокручивая мой вопрос, усмехается так, словно я спросила какую-то ерунду. Он так вырос, что именно сейчас я действительно ощущаю себя рядом с ним как обычная, глупая школьница. Но это честное чувство. То есть, это не его выдумка, не его попытка представить, что всё так оно и есть, и возгордиться собой. Это по-настоящему. — Представляешь себе, Алёна… Продолжается. * * * НОЙЗ114 удалил свой профиль на «Грушевой бомбе» в ночь с первого на второе января. Кем был он — Кирилл так и не узнал.