Лежать и просто ждать весну

По радио играла Lykke Li — I Follow Rivers в каком-то посредственном ремиксе. Феликс в искушенной расслабленности валялся на собственной кровати и смотрел в потолок. Практически на самом краю, опираясь на стену спиной, сидел приходящий в себя Кирилл. Это было удивительно: пострадал-то Феликс, а с ума чуть было не сошёл Одуванчиков. Катя, как это и положено женщине, возилась с бинтами и пропитанными перекисью ватками. Кирилл загляделся на часы, потом развернулся и посмотрел в окошко. Тик-так. Неужели все практически приходят в себя? — Чёрт… — прожужжал хрустальный мальчик. — М? — услышала его Катя. — Кисляк… В эту секунду Феликс, закончив бродить взглядом по белоснежному потолку, посмотрел на Кирилла. — Что? — спросил он. — Я ведь оставил его запертым в погребе. — Ха, — Феликс усмехнулся, поднимая руки и потом закладывая их за голову, — всё нормально. Забей. Это хата одного из хмырей. Туда всё равно рано или поздно кто-нибудь заявится. — Кать, — прошептал Кирилл, а потом бросился обратно в прихожую, чтобы проверить карманы. — Чего? Пока Кирилл копошился возле своей куртки, девушка наблюдала за ним возле двери в комнату брата. — Телефон… Толяна. Где он? — Был у тебя. — Чёрт… Так, я ведь не мог оставить его? — Да какая теперь разница? — Большая… Не знаю, если… — Одуванчик, если ты оставил телефон Хмурого в их же логове, разве это не лучший вариант? — послышалось из комнаты Андреева. — Так… — Кирилл вновь вернулся в комнату. Феликс уже сидел, поджав под себя ноги. — Хорошо, ты всё понял. Но почему ты даже не спрашиваешь, каким образом… Каким образом… — Знаешь, — выдохнул Феликс, — разумнее было бы спросить, какого хера мой личный ящик в столе взломан. Но я не стану. Катя поджала губы, подошла к брату и, расположившись на кровати рядом с ним, просто обняла его, уткнувшись лбом в его плечо. — Так, спирт в кухонной навесной тумбе возле холодильника, да? Что-то рука побаливает, — произнёс Кирилл, потом хотел развернуться и дойти, видимо, до кухни, но вновь уставился на ребят, не сообразив сразу, — подождите, там же водка. Всё, я приехал. А ещё мне нужны ножницы… Вроде бы, в ящике под раковиной, — и Кирилл умчался к ванной комнате. Спустя минуту он вернулся. Попытался поправить упавшую на глаза чёлку локтём, потому что руки были заняты. — Одуванчик, — продолжал Феликс, никак не отвечая на тёплые объятия сестры. — Что? — ножницы вылетели из его ладони, Кирилл ещё раз взглянул на Феликса, а потом присел на корточки, чтобы поднять их. — Хочу спросить о чём-то. — О чём? — Кирилл, как ему сейчас казалось, уже разучился нервно сглатывать, когда Феликс казался ему настолько опасным и величавым. Он просто посмотрел на него, присев на стул возле компьютерного стола. — Кирилл, какого чёрта ты… — Может, не надо? — усмехнулся Одуванчиков в ответ на подозрительный, но так и не прозвучавший вопрос. — Что? — Может, в другой раз? Может, кстати, покурим? Кать, ты не видела мою… — А, кстати, — девушка вскочила и вылетела из комнаты. Кирилл нервно озирался по сторонам и уже готовился начать переводить тему в то время, как Феликс просто негодующе пялился на его невинное хрустальное тельце. Возможно, Андреев просто не знал, с чего начать. Ну, или думал, как бы аккуратнее произнести свой каверзный вопрос. — Забыл в прошлый раз, — это вернулась Катя, со спины сунув ему в руку зажигалку. Кирилл не стал ничего отвечать. Феликс уже готовился встать в тот момент, когда Кирилл направился обратно, к своей сумке. Кирилл сидел на корточках, расстёгивая молнию. Сигареты, нужно найти сигареты… Феликс был где-то позади, Кирилл ощущал его присутствие спиной. Он уже заложил в руку две сигареты, но встать до сих пор боялся. А потом поднялся и, ни слова ему не сказав, всучил в руку сигарету. Сойдёт за какое-нибудь оправдание? Кирилл не делал ничего плохого, он всегда желал Феликсу добра. Они зашли на балкон, и в то время, как Кирилл пытался открыть форточку, Андреев защёлкивал замок. — Зачем? — спросил его Кирилл, заметив эти действия. — Чтобы запах… Блин, Одуванчик, я не хочу сейчас объяснять, зачем я делаю те или иные вещи, когда эти вещи очевидны. — Хорошо. Кирилл щёлкнул зажигалкой. Он тут же почувствовал вибрацию в кармане. Запел мобильник. Он достал его — увидел, что звонит мать. Он подождал какое-то время, чтобы она сбросила. Он обязательно перезвонит, когда они докурят. Уже практически девять вечера. — Разве уже не поздно для моего визита? А где ваши родители? — затараторил Кирилл, думая о том, что стоит не упустить из мыслей пропущенный звонок мамы и обязательно перезвонить ей минут через пять, — они же к шести, вроде… Ну, ваши… — Одуванчик, блять! — огрызнулся Феликс. Кирилл засмотрелся на его лицо в ссадинах. — Что? — Ты мне объясни, какого чёрта ты расхаживаешь по нашей квартире так, словно… — Так я же говорю, уже поздно, я готов свалить… — Да ты дослушай, блять, — продолжал Феликс. — Ну ладно. — Какого чёрта ты ведёшь себя так по-хозяйски, словно знаешь здесь каждый угол? — Ну… — Ты здесь бываешь? — Феликс покусывал нижнюю губу и всматривался в еле освещенную жёлтым отблеском уличных фонарей улицу и соседние дома. — Блин, Феликс. Если бы… Если бы не Катя, если бы я не пришёл, то… Мы бы просто не вытащили тебя, понимаешь? Почему до тебя… — Окей… Хорошо, давай с самого начала. Во сколько ты очутился здесь сегодня? — Ну, после школы. Даже… нет. Во время уроков. Я ведь сбежал с уроков… Кирилл всё думал о том, куда же могла испариться эта чёртова смелость. Он же был смелым с Толяном. Был смелым с Кисляком. Был смелым в тот момент, когда обнаружил Феликса в их поганом логове. Он действовал с невозмутимой смелостью на протяжении целых суток. Так почему же сейчас, когда… Когда Феликс рядом и пытается практически без наездов обсуждать интересующую его тему… Ты вроде бы существуешь, продолжаешь подниматься по ступеням к вершине, на которой в томном ожидании пребывает спокойствие и уверенность в себе. А потом слышишь какое-то дурацкое мнение со стороны и готов не просто сойти на пару ступеней вниз, а сброситься прямиком на дно. Общение с Феликсом — это как встреча лицом к лицу с целым миром. Ты практически ничего дурного конкретно о себе не слышишь, но чувствуешь это давление. Это напряжение. Это желание проявить себя достойно, но поганую слабость за то, что не можешь найти подходящих слов. — Ладно. Почему ты пришёл именно сюда? — Ну, вроде бы… Широкалов сказал мне идти сюда. Он мне сказал, что не знает, где тебя искать, и… — Одуванчик… — Что? — Ты нормально скажи. Каждый раз, когда Феликс просил его объяснить русским языком, Кирилл думал вообще о других вещах. Не важно, что говорит тебе веснушка. Главное — как он это говорит. Каким голосом. Каким тембром. С долей ментола в голосе, от которой опять мурашки. — Ну… Блин, я ведь… Я ещё тогда говорил тебе, что общаюсь с Катей. Кирилл вообразил вдруг себе, что Феликс, скорей всего, заподозрил, что они с его сестрой — не просто приятели. И он уже сейчас мысленно отметал в голове все пришедшие на ум возможно нужные в будущем объяснения, потому что отличного варианта придумать не мог. — Хорошо. Ты общаешься с Катей. Для чего? — Блин… Феликс… Вот если тебе кто-то что-то наплёл, то ты знай — мы не мутим. Мы не мутим, я тебе серьёзно говорю. Вот если Кира тебе что-то ляпнула — это чепуха. Всё, — Кирилл слабо огрызнулся от обиды, возникшей из-за этого глупого на его взгляд допроса. Он уселся на табуретку. Феликс очень странно усмехнулся. Так, словно Кирилл вновь не понял того, о чём его хотел спросить Андреев. — Стой, почему… Почему ты не удивляешься? Я думал, ты к этому клонишь. Пальцы Феликса в медленном ритме стучали по подоконнику. Кирилл слышал этот тихий звук и, сам за собой не замечая, немного покачивался в унисон с ним. А потом опомнился и замер, как фарфоровая статуэтка. — Понимаешь, Одуванчик… — в этот момент Андреев пусть и разговаривал с Кириллом, но продолжал смотреть куда-то вдаль, — я бы сразу почувствовал, если бы ты сейчас мне врал. Я не чувствую, что ты мне врёшь. — Ладно, — облегченно вздохнул Кирилл. Пронесло, что ли? Феликс бросил бычок с третьего этажа прямиком в палисадник возле дома. Он до сих пор как-то озадаченно кусал губы. Потом, оставив окно нараспашку, просто отошёл к стене и облокотился на неё спиной, съехав вниз. Кирилл почувствовал неловкость из-за того, что на балконе была всего одна табуретка. Он даже хотел встать, чтобы Феликс приземлился на неё. А Одуванчиков бы мог сесть на пол. — Смотри… — чуть слышно выдохнул Феликс. Кирилл нагнулся вперед, чтобы расслышать его речь. — Что? — Строим логическую цепочку, — Феликс поставил локти на коленки и соединил ладони вместе. В процессе своих объяснений он то и дело случайно или специально покусывал себя за указательные пальцы, и Кирилл, дабы перестать срисовывать в свою голову всё это, потому что это казалось дико сексуальным, отвернулся к окошку, — ты здесь бываешь. Бываешь, потому что ты общаешься с Катей. Но вы… Как бы так сказать, вы не близкие друзья. Тогда какого чёрта ты приходишь? — Ну, мы общаемся… Как друзья. — Я не знаю ни одну девчонку, с которой ты мог бы завязать дружеские отношения. Ладно. Вопрос в другом. Если тебя каким-то макаром начало заносить сюда, на это была какая-то причина, так ведь? — Да. Кира. Это наша общая подружка. — Только Кира? Феликс спросил это так, словно хотел задать полный вопрос: «причина только в Кире, больше ни в чём?», но Кирилл заставил себя понять вопрос по-другому. — Нет. Ещё Марина. Я только не помню, знаком ли ты с ней. А, точно. Знаком, кстати. Она тоже была на днюхе у… — Кирилл… — Что? — замешкался Одуванчик, обняв обеими ладонями замёрзшие коленки. — Ты думаешь, я тупой? — Да почему… — это прозвучало не то чтобы несколько неуверенно — это прозвучало вообще как не вопрос, а какое-то скуление себе под нос. — Ты думаешь, я не помню? И Феликс вдруг решился посмотреть на него. Тысячи звёзд неспешно сползали с неба в то время, как Кирилл готов был закатиться под плинтус и остаться там. Кстати говоря, он сразу начал искать глазами плинтуса и с новым нарастающим напряжением в душе заметил, что ремонт на балконе вообще не закончен, потому что плинтусов не было. — Блять, — и это было просто шипение. Неслышное шипение. — Кирилл… Если бы Одуванчик сейчас не пребывал в широком и медленно поглощающем его матерном состоянии на букву «а», он был заметил, что Феликс начал называть его по имени. — Что? — Я не знаю, что там творится в твоей умиротворённой и безумной головушке. Но… — Всё, — Одуванчиков вскочил с табуретки и направился к выходу с балкона. Он постарался надавить дверь от себя, но она не сразу поддалась, и тогда он хотел было снова посмотреть на Андреева, чтобы спросить у него, по какой причине дверь ему сопротивляется, а потом нашёл рукой замок и, повернув в обратную сторону, залетел в квартиру. * * * Нет. Господи. Она туда не зайдёт. Легче было продолжать прятаться за спину Широкалова. Как же стыдно заходить в гости туда, где тебя, наверное, не ждут. Мирославская была похожа на снегурочку. Её розовые щёки. Косички, странным образом торчащие из-под шапки. Покрасневшие губы на морозе. Ресницы, которые сейчас так распушились, словно взъерошились от холода. — Мать, чего тормозишь? — Денис обернулся и с удивлением покосился на Алёнку. — Чего? В смысле? Всё нормально, — Мирославская расправила плечи и даже сделала шаг вперед, но на самом же деле просто подошла к Денису вплотную. Так-то лучше, теперь её вообще за этим широкоплечим тюленем не видно. Денис поднял руку, готовясь позвонить в дверь. — Погоди, — взвизгнула Мирославская. — Что? — Блин, а меня там вообще ждут? — Да блин, Алёна! Хватит мусолить… Денис постучал в дверь. Передумал звонить. Алёнке даже показалось, что она могла заразить Широкалова своей стеснительностью. А потом поразмыслила и вдруг пришла к очевидному факту: Широкалова было невозможно чем-либо заразить, потому что он сам существовал как вирус-самородок. Сердце бешено билось в тот момент, как она почувствовала, что кто-то подошел к двери со стороны квартиры. Дверь распахнулась. На пороге их встречала тёмноволосая кудрявая девочка среднего роста. Она ни слова не произнесла даже тогда, когда Алёна, столкнувшись с ней взглядом, попыталась улыбнуться. Катя снова посмотрела на Широкалова и многозначительно повела бровью. — Ну? — спросил Широкалов. — Я вот одного понять не могу… Почему Кириллу удалось перехитрить этого придурка, а тебе — нет? При том, что вы, как я поняла, смеётесь над ним и не прислушиваетесь к его мнению. — Тише, Кать, — Широкалов кинул как бы случайный взгляд в сторону Алёны. Она сделала вид, что ничего не заметила. — Ааа. Секретики, — хмыкнула себе под нос Катя. — Да какие секретики, блин, — ответил Денис. Он глупо улыбнулся, как будто всё нормально. Как будто всё и было нормально. — Когда предки вернутся? — Ну… Часа через три. — А мы ссыковали заходить, — Широкалов легонько пихнул Алёну в бок. Она поморщилась. Катя просто смотрела на них со своим типичным выражением лица. — Что с Феликсом? — Всё в порядке. Погодите, мне нужно… — Катя о чём-то задумалась, заглядывая в соседнюю комнату. — Проходить-то можно? Чай, кофе будет? — Широкалов снова усмехнулся. Катя вновь посмотрела на него и выпустила бурю эмоций, какую она обычно выражала своим скептическим лицом. — Хм, — единственное, что смогла добавить Алёна. Катя скрылась за поворотом в кухню, оставляя Широкалова и Мирославскую в одиночестве и верхней одежде. — Давай хотя бы куртки сбросим, мать, — пробормотал себе под нос Денис. — Окей, — Алёна уцепилась пальцами за собачку на молнии, а второй рукой принялась придерживать воротник зимней куртки. Она всё пыталась вдохнуть в себя побольше воздуха. Пахло чем-то новым. Новым ощущением ещё одной маленькой реальности, которая всё это время жила в квартире её бывшего одноклассника. И всё это не во сне. Всё это по-настоящему. — Але, брат! Ты где там?! В эту секунду Мирославская была готова выбежать из квартиры. На самом же деле она сделала два или несколько шагов назад, забралась одной ногой на приступок возле входной двери и нервно посмотрела по сторонам. — Але, собираю на свои похороны! — послышалось из самой центральной комнаты. — Хорошо, брат! Я готов бегать по городу с шапкой! — Блин, подожди… — зашипела Алёнка. Она даже случайно ухватила его за рукав куртки и небрежно потянула на себя. — Да чё ты, Алён… Слышь, брат, здесь Мирос… — в эту секунду Алёна, не ожидая от себя, обхватила ладонью распластавшийся в удивлении рот не успевшего договорить Широкалова. — Блин! — обругала она его. Широкалов начал что-то говорить, но просто испачкал слюной её ладонь. — Фу, блин! — Мирославская отпустила Дениса, вытирая ладонь об куртку. — Дура! — огрызнулся негодующий тюлень. — Я пойду, я не могу… — Алёна почему-то задрожала. Ей хотелось, чтобы Широкалов произнёс одну интересную вещь. Да, всё так просто. Он должен был сказать что-то вроде того, что Феликс будет рад её видеть. Она боялась показаться чужой. Ей было стыдно. Стыдно просто за то, что она сейчас находилась в его квартире. Что она пришла сюда без приглашения. — Мать… — Ну что? Я хочу домой, — Алёна посмотрела на него в последний раз и уже развернулась, однако… Возле входной двери на крючке, практически напротив её лица висела фотография, на которой был изображён Феликс. Она сразу его узнала. Она даже испугалась того, что внезапно наткнулась на что-то столь замечательное и веснушчатое. Радостное и невинное. Она поперхнулась, спиной чувствуя плечо Широкалова, потому что её ноги вновь подкосились, и она не понимала, от чего именно. От того, что она вновь нашла что-то редкое — то, что относилось целиком и полностью к Андрееву. Или от того, что ей нельзя было здесь находиться, вторгаться в личную жизнь его семьи и, первым образом, в его личную жизнь. — Прикольное фото, правда? Мирославская вздрогнула, хотя заставляла себя относиться ко всему спокойнее. Тише. Тише. Дыши ровнее. Она развернулась. Феликс был такой взъерошенный… немного подавленный, но спокойный. Он улыбался так, словно тысячу мгновений до произошло что-то серьёзное, но он справился с этим. Он улыбался так, словно с чем-то смирился и принял как должное. Алёна заставляла себя думать об этом, чтобы не поймать себя на мысли, что ей срочно нужно сбежать, а перед этим — сотню раз извиниться за её случайное и глупое вторжение. Надо удрать. Нельзя так делать. Нельзя приходить туда, куда не звали. Мысли перестали её слушаться. — Ты как? — серьёзно спросил Широкалов. — Ну… Ковыляю, как видишь, — усмехнулся веснушка. Широкалов подошел к нему сам, забыв о том, что так и не скинул свои ботинки. Он постучал его по плечу, словно они не виделись уйму времени. Хотя Мирославская знала, что виделись они вчера. — Вы всё время темните. Расскажите, что на самом деле произошло? — Да забей. Подрался. Куртку скидывай… — ответил Алёнке Феликс. * * * Влюбись в меня, милая Мирославская. Влюбись в каждую недосказанность, в каждое очертание моего беспричинно меняющегося выражения лица. Влюбись, когда пытаешься распознать ложь, заставляя себя перестать нырять в надуманную себе правду. Влюбись в то, что я когда-либо говорил и что когда-либо делал. И что когда-либо не сделал. Придумай это перед сном. Представь, что мы вместе. Что мы встречаемся после школы. Представь то чувство, когда ты оглядываешься, ловишь удивленные взгляды и гадаешь, завидуют ли они тебе, восхищены ли они или же думают, что ты с ума сошла. Представь, Мирославская, что пришла весна. И что мы бежим в рощу, попутно забегая в «Купеческий». Представь, что в моём рюкзаке валяется несколько банок противного тебе «Ягуара», а в твоей сумке — упаковка Lay's, небольшая аудиоколонка и солнечные очки. Представь себе, что такое возможно. Мы влюблены, я не показываю тебе этого, а ты откровенно сохнешь по мне из-за моего умения не палиться чувствами. Я всегда буду серьёзным, умеющим подкалывать когда надо и молчать, когда не надо. Представь, что я не теряю самоконтроля, когда мы гуляем. И что могу потерять самоконтроль только однажды — единственный раз, из-за которого ты будешь потом засыпать в слезах от нежности, потому что ты не сможешь толком осознать, что это вообще возможно. Представь, Алёнка, что всё, что ты надумываешь себе перед тем, как окончательно провалиться за грань астрального мира, всё это осуществимо. Это так сладко. Говорить себе моим голосом и умирать в полном боли молчании. Звёзды льются реками по тёмному небу, мы ловим каждое случайно попавшее в ладони солнышко и засыпаем, глотая ночь. * * * — Кофе хочу, — придумал себе Широкалов. — Кофе? Я не знаю, есть ли… Погодь, — Феликс о чём-то задумался. Видимо, по этой причине он распахнул не дверцу шкафчика над чайником, а подошёл к холодильнику. Первым делом он достал молоко. Кофе с молоком. Боже мой. Мирославская не могла поверить, что в его апрельских венах течёт точно такая же жизнь. Она порой не осознавала, что, во-первых, Андреев — тоже человек. Он тоже способен иметь свои привычки. Он не просто ходил в школу. И найти его можно было не только в роще или в гараже у Пипы. Он ведь, как и все, посещал магазины, больницы, торговые центры, парки. Он даже когда-то получал паспорт. Ладно, да. Всё это было слишком очевидно. Но Алёнке всё это казалось совершенно необыкновенным. Посмотреть на него со стороны и по-новому влюбиться. Захотеть пронаблюдать и потом записать себе это куда-нибудь за черепную коробку. Иметь дома личный «омут памяти» и выплёскивать в него все моменты его жизни. Она вдруг осознала, что имеет ещё одну мечту: после смерти обязательно вернуться духом в самое детство. В его детство. И преследовать его. И не просто знать, где и когда он был. А бродить вслед за ним и наблюдать. Чтобы знать наверняка, как оно было. И как прекрасно это было. И вообще, просто… Как оно было по-настоящему. И она вдруг вообразила себе, что за её действиями сейчас тоже может кто-то наблюдать. Тот, кто однажды был влюблён в неё. Или влюблён сейчас. Откуда ей знать, до чего дойдёт наука в ближайшие лет пятьдесят? Может быть, когда-нибудь в будущем человек, который сойдёт по ней с ума точно так же — именно сейчас, обретя возможность вернуться в прошлое — присутствует духом здесь, на кухне, вместе с этой троицей, и просто наблюдает за ними. За ней. Она сразу убрала руку ото рта — чуть было не начала грызть ногти. Она подумала, что нужно срочно куда-нибудь деть эту фантазию. Оставить её не получится. Теперь она будет изредка об этом вспоминать. Такая шизофрения лёгкой степени. — Тебе что? Она сразу встрепенулась и закусила нижнюю губу. — Мне? Я… А Денис чего будет?.. А… — Ясно, — Феликс либо не захотел выслушивать её очередную неразборчивую фразу, либо понял Алёну с полуслова. Широкалов сидел и молчал. И каждый раз, когда в его глазах мелькала какая-то новая мысль, он вдруг чуть привставал, либо случайно открывал рот, а потом останавливался и облизывался, либо чавкал. Андреев тоже был слегка скованным — он постоянно вертелся к Денису, но не знал, что сказать. Алёна поняла одно: им двоим нужно было поговорить. — Может, тебе помочь? — Ай? — Феликс развернулся. К тому моменту он практически поднял с подставки вскипевший чайник. — Помочь? — повторила Мирославская. — Нет, — он отрицательно мотнул головой. И тогда Алёна почувствовала то ли лёгкое разочарование от того, что Феликс отказался от её безвозмездной помощи, то ли чёткую уверенность в том, что всё-таки он — это он. Тот самый. Сейчас он напоминал ей не вчерашнего, поначалу недоверчивого и зазнавшегося Феликса, а… по-новому открывающегося для неё человека. Он ей нравился. — Смотри, Мирославская… Баранки. Будешь баранку? — ляпнул Широкалов. Алёна пожала плечами. Она даже не обратила внимание на сладости, лежащие на столе. — Оу, — это зашла в кухню Катя. — Что? — Я думала, ты уже добрался до коньяка, — пожала плечами брюнетка. — С чего это? Я не пью, — ответил Феликс, ухмыльнувшись сам себе, когда доливал в горяченные чашки ледяное молоко. — Ну да, конечно, — девушка несколько раз скептически кивнула головой. А потом вдруг задумалась о чём-то. А потом, когда Андреев вернул молоко в холодильник, снова подошла и вцепилась в него с объятиями. — Всё нормально, это его сестра, — шепнул Широкалов, — если ты ещё не поняла. Когда Широкалов пытался что-то кому-то рассказать по-секрету, он не умел говорить совсем неслышно, поэтому по привычке прикрывал рот ладонью, направляя речь в сторону слушателя, и старался сделать вид, что никто посторонний ничего не услышал. Сначала Мирославская стучала зубами от признания того факта, что если Широкалов волнуется за то, что Алёна может что-то не так понять, значит, он хочет её успокоить. А это — очень хороший знак. Потом ей пришло в голову, что если Феликс с Катей услышали его слова — а они определенно услышали — то… Теперь ей было стыдно за слова Дениса. Что подумает сейчас Андреев? Что вообразит себе Катя? Она даже отвернулась к окошку, чтобы пропустить момент, когда Катя покинет кухню, а Феликс повернётся обратно к кухонному гарнитуру. — Я никак не могу… Не знаю. Я вообще не знаю, ты передо мной или не ты. Я не могу понять, кем ты был всё это время. Но я тебя, чёрт подери, слишком хорошо знаю. И не знаю одновременно, — шептала на ухо Феликсу Катя. — Ага, — он едва заметно кивал в ответ. — Так ты мне скажи, кого я знаю? — Я тебе уже ответил. — Что? Прости, я медленно схожу с ума, когда ты мне что-либо в таком духе говоришь. — Я тебе ответил. Я не пью. — Хорошо. Ладно. Я верю. Я тебе верю, — Катя выпустила брата из объятий, а затем решила покинуть ребят. Феликс как-то скромно усмехнулся и отодвинул назад сахарницу, запуская последнюю чайную ложку в чей-то кофе с молоком. — Тот, кого я теперь знаю, нравится мне больше! — донеслось из коридора. * * * Кирилл спрятался в комнате их родителей. Он сложил руки на груди и раскачивался туда-сюда. Он пытался успокоиться. Когда в комнату вошла Катя, он даже не заметил этого. Он бы сейчас вообще никого не заметил. Он слышал, что в квартиру кто-то зашёл, возможно, даже узнал голоса своих одноклассников… Но ему было наплевать. — Не знаю, что там у тебя произошло, но… Катя улеглась вместе с ним. Теперь они оба сидели и смотрели в противоположную бежевую стену. — Скажи, почему… Почему твой брат такой? — Какой? Мне кажется, теперь он… Не знаю, как это описать, — она улыбнулась самой себе. — Скажи, почему он… Нет, ты понимаешь, я ведь не желаю ему зла. Я ведь серьёзно не желаю ему зла. Но мне кажется, что он… В общем, я его напрягаю, а избавиться от этого не могу. — Воу. — Да, и ты дослушай. Я не могу сказать напрямую, что происходит. Он не поймёт. — То есть, ты его напрягаешь? Не понимаю… — О чёрт, — Кирилл печально вздохнул и съехал вниз, падая головой на покрывало, под которым была спрятана большая пуховая подушка. — Знаешь, я другое заметила. — Что же? — Ты изменился. Ну, по крайней мере, теперь ты умеешь более отчётливо объяснять то, о чём ты думаешь. Пусть я тебя до сих пор не понимаю… Будем откровенными, я вообще тебя не понимаю… Мне просто нравится, что ты работаешь над собой. Работаешь над умением общаться с людьми… Кирилл улыбнулся. Потом закусил губу. Потом испытал дикое желание залезть под покрывало. Спрятаться с головой. Но так и продолжал лежать. Потом закрыл глаза. — Мне кажется, он чувствует всё это. Всё это, что есть в тебе. Он тоже не может понять тебя, однако… Ты его не напрягаешь. Ну, возможно, напрягаешь только тем, что каждый раз, загораясь желанием понять тебя, он попросту выкидывает в урну каждую тщетную попытку и… — И шлёт меня подальше. — Да, но… Он, видимо, не сдаётся, что меня удивляет, — Катя пожала плечами. — Да, — вдруг согласился Одуванчиков. Позже он всё никак не мог выкинуть последние слова Кати из головы. * * * Когда Широкалов с веснушкой оставили Мирославскую в полном одиночестве, потому что захотели отправиться на балкон, она расслабилась и позволила себе выдохнуть. Она уже не стеснялась, но теперь, когда ей пришлось остаться в полном одиночестве, её даже не смущал тот факт, что в квартире помимо ребят находился ещё кто-то. Она размешивала остатки кофе с молоком и бродила взглядом по кухне. Ею управляло желание прямо сейчас вскочить с табуретки и позволить себе начать рыскать по шкафам — раскрыть полную картину бытовой жизни Андреева — но Алёна держала себя в руках. Что-то изменилось. Что-то пошло не так. Что-то потекло в противоположную сторону. Что-то наладилось, либо — сломалось для того, чтобы починиться и вернуться на круги своя. Ей было тепло от ощущения того, что у всех было нормальное настроение. Она уже давно не замечала за Широкаловым вот этих случайных приколюх или непосредственных тюленьих визгов. Она уже давно не видела Феликса расслабленным. Она боялась нарушить эту идиллию. Она встала с табуретки и направилась вдоль по коридору. Ей хотелось пройти так, чтобы его сестрица случайно не заметила её или, ещё хуже, не столкнулась с ней взглядами. Было бы неловко. Какая-то неизвестная ранее девочка бродит по их квартире. Но в тот самый момент, когда Алёнка проходила мимо спальни их родителей, Катя распахнула дверь. И Мирославскую разом съело стеснение. — Они тебя бросили? — Видимо, — Алёнка пожала плечами. — Можешь посидеть с нами. Дверь открылась чуть шире, и Мирославская поперхнулась снова. Одуванчиков. Кирилл смотрел на неё с не менее сильным удивлением. Пускай и слышал до жути знакомый голос. Может быть, он узнал её. Да, он точно узнал её, когда услышал её нежное щебетание в коридоре. Просто хотел показать ей, что он удивлён. Не знал, зачем… — Привет, — выдохнула Алёна. — Да, — шепнул Кирилл. — Ты… Как домой вчера добрался? — Я нормально… А ты? — Ну, особых проблем не было, только… Не знаю, я ведь подумала, что Феликс с тобой вместе ушел. А теперь выясняется, что… Не знаю, они подозрительные. Может, ты мне что-нибудь расскажешь? — Мы ушли домой вместе, а потом… На самом деле, я тоже не особо в курсе, — Кирилл пожал плечами. Они ещё долго смотрели друг на друга в молчании. Прошло какое-то время, прежде чем Катя нормально представилась. Мирославская всё так же стояла в дверях, а потом присела на кровать. Они обсуждали «Мастеров меча» и «Зеро ту», говоря о том, что эти мультики ещё долго будут классикой. Мирославская никак не могла понять, о чём речь. Она просто слушала. * * * — Я так и не понял, кстати… Мирославская не в курсе? — Нет, — ответил Широкалов. Они стояли максимально близко друг к другу и курили в распахнутое окошко. На этот раз Андреев не стал запирать за собой дверь. Он уже привык, что дверь сломана, что она то и дело распахивается, а сейчас… Сейчас его дико интересовала масса вопросов, которые он хотел бы обсудить с Денисом. — Что ты наплёл ей? — Ну… Когда мы потеряли тебя, я рассказал ей, что у тебя всё хорошо. Просто тебе нужно было срочно вернуться домой. — Прикольненько… — Феликс пропустил струйки дыма сквозь плотно сжатые зубы. — Понимаешь, я ведь… Я серьёзно не знал, что бы ты хотел ей на моём месте сказать. Ну, это не бабское дело, сам ведь понимаешь. Я не думал, что ты хотел бы вплести её в наши дела. Я думал, само всё разрешится, без её участия. — Разрешилось, — усмехнулся Андреев. Широкалов не улыбался. — А теперь-то чё? — Думаю сваливать отсюда. Оставаться — не вариант. Пока перекантуюсь у Синицы. Поступлю в какую-нибудь шарагу. Будем снимать хату на двоих. Денис печально вздохнул. — Ну, а мы-то как? — Да всё хорошо будет. Толяна сажают уже сто процентов. Я по разговорам понял. Кисляк без него не будет ничего предпринимать. Они вас не тронут. — Как думаешь, Новодранова теперь… — Я не знаю, что с ней будет. И мне не особо интересно, если честно, — выдавил из себя Феликс. — Ты прав. Вот и хер с ней. * * * Мирославская подкралась к балкону. Она уже потом заметила, что дверь слегка приоткрыта. Потом практически доползла до батареи возле зала и присела к ней спиной. Всё начало их разговора было скрыто и уже никогда бы не долетело до её ушей. Она хотела услышать, в чём было дело. Она подозревала, что Одуванчик что-то скрывает. Да и дело, кстати, было не только в Кирилле. — …ты понимаешь, — говорил, вроде бы, Феликс, — не знаю, я сейчас готов был просто ползать перед ним на коленках, благодарить его, если бы, конечно, я был сопливым неудачником и помощь каждого человека воспринимал бы как что-то нереальное. Но… Блять, я только пытаюсь рот открыть — всё начинается заново. Я опять кажусь себе виноватым. Он несет чепуху. Просто полнейшую неразбериху. А я не могу прямым текстом ему сказать. Он ведь странный. Я опасаюсь. — Чего ты опасаешься? — Блять… Я не знаю. Просто если бы не он, меня бы здесь ещё долго не было. Они меня хотели отправить… Я тебе уже рассказывал, куда. И если бы не Одуванчик… Хах… Понимаешь, я не такой человек, который мог бы подойти и прямым текстом поблагодарить. Но я пытался хотя бы вести к этому… Мы прекращаем каждый разговор на том моменте, когда он молчит, отнекивается и убегает. А я не могу его остановить, потому что… Это не в моих принципах. Типа, знаешь, не хочешь общаться — твоё дело. И всё. Но бля… — Да забей. Мне кажется, он чувствует, что ты благодарен. — Нет. Он так не чувствует. Он до сих пор на меня в обиде. Да я даже говорить о нём не могу, всё. Я сдуваюсь каждый раз, когда начинаю… Боже, да это же тот паршивый зазнайка. Тот хлюпик, которого мы… Ха, Широкалов, а помнишь, как мы его хотели… Блять. И вот, опять, — огрызнулся с досады Андреев. Алёна на какой-то миг перестала верить своим ушам. Наверное, в тот самый момент, когда услышала чью-то цветочную фамилию. Она чуть приподнялась, чтобы точно разглядеть, Феликс ли всё это сейчас говорил, и тут Андреев как бы случайно оглянулся. — Сука, — прошипел он, быстро кидая бычок в окно и мигом забегая в зал. Мирославская вскочила и попятилась, а потом — рванула в прихожую. — Чёртова Славянка, кто тебя просил, — услышала она в тот самый момент, когда вместо кухни повернула в противоположную сторону и очутилась в чьей-то спальной комнате. Она до сих пор не могла понять, почему её так назвали, но испугалась до такой степени, что закрыла дверь и ухватилась за ручку. Она тянула ручку на себя, потому что за узорчатым полупрозрачным стеклом на неё смотрел взбешенный Феликс. Какая поганая неловкость. Ей было стыдно от того, что она всё это услышала, и, при этом, было так классно от того, что она впервые услышала его мысли. Его беседу с лучшим другом, которую слушать вообще не стоило. Это дико, это неправильно, это слишком личное. Она пыталась поймать его взгляд через практически непроницаемую дверь и одновременно боялась этого. Она хотела, чтобы он прочитал в её глазах эту неловкость и сожаление, потому что никогда бы не смогла это выразить словесно, но всё равно боялась его, по этой причине тянула ручку двери на себя. — Запирайся сколько влезет, ты ведь всё равно у меня в квартире находишься, — говорил Феликс, не отпуская ручку с противоположной стороны. — Чёрт, — проскулила себе под нос Мирославская. — Лучше открывай, хорошо? Пока я не придумал чего поизощреннее, чем можно было бы стереть тебе память, — говорил Феликс. Это было похоже на игру. То ли смешно, то ли стыдно, то ли… То ли кто-то играл в ребячество. То ли он серьёзно сейчас хотел бы наказать её за случайно проскочившую не в те уши информацию. Она не знала, она сомневалась. Она продолжала держать ручку двери. Он ослабил хватку и просто наблюдал за ней. Она всё так же стояла и немного тряслась. Она не понимала, от чего эта тряска в коленках. Всё так весело. Всё так запутанно. Её ещё штормила информация по поводу Одуванчика — она не могла всё это осмыслить, но продолжала наблюдать за Андреевым. Какой же он удивительный. Именно сейчас, когда следит за ней. Когда ухмыляется всякий раз, обратив внимание на её испуганное выражение лица. Потом она самой себе усмехается, потому что не верит тому, что происходит. Потому что в предыдущий момент спокойно себе сидела под батареей и слушала. Что произошло и почему так быстро? Почему так штормит? Почему хочется впустить его, дабы пронаблюдать за его действиями, и в то же время — не хочется, потому что боишься? Внезапная пиликающая мелодия где-то на кухне. — Широкалов, посмотри, кто мне звонит… Ой, ладно. Да, дверь в туалете не запирается. Да, я сам сейчас посмотрю. Алёна выдохнула, но продолжала держать дверь. В какой-то момент она успокоилась и отпустила ручку. Она приоткрыла дверь. Тишина. Куда-то убежал. И вот уже тогда высунула нос и принялась искать его испуганным взглядом. И вот уже тогда он, заметив её действия, быстро метнулся обратно, и тогда она попыталась захлопнуть дверь, но он уже ухватился за дверной косяк, и она испугалась, что сделает ему больно, поэтому отпустила дверь и бросилась к шифоньеру. — Мирославская… — Что? — она упиралась спиной в шкаф и, дабы удержать равновесие, опустилась коленкой на впритык стоящую кровать. — Нельзя так делать… Он подошел ближе. — Что нельзя делать? — Нельзя лезть в чужие разговоры. — Так я же не влезала. Я просто… — Что «просто»? Ты просто подслушивала, Мирославская. Этого делать тоже не стоило. Она поднялась на ноги и сделала шаг в сторону к выходу из комнаты. В этот момент он попытался поймать её за руку, но она думала, что успеет ускользнуть. Тогда он «случайно» поставил ей подножку, и она грохнулась на его кровать. Не теряя духа, она уползла ближе к окну. Тогда он вновь поймал её за руку и уже запрыгнул сверху. Всё, что она тогда чувствовала: напор на её схваченные запястья и тяжесть чуть ниже живота. Она не могла понять, от чего эта тяжесть: от того, что он сейчас уселся на неё, или от того, что свело внутренние органы, потому что он никогда так не делал, и потому что ей так неловко и одновременно… Что это было? Какая-то грязь в голове. И бабочки. Грязные бабочки. — Можно, — ответила она. — Почему можно? — он наклонился к ней лицом, опираясь на свои руки, которые крепко держали запястья Алёны над уровнем чуть выше её головы. — Потому что мне хотелось узнать, по какой чертовой причине вы меня обманываете, — сказала она. Алёна не могла долго смотреть ему в глаза, хотя мечтала хотя бы раз в жизни посмотреть на него так, чтобы он понял, что ей не страшно. Нисколечки. — Мирославская, нельзя так делать, — шептал он. — Я узнала что-то слишком важное? — Да, — кивнул он, серьёзно нахмурившись, словно пытался объяснить прямым текстом то, до чего она, по сути, сама дошла. — Как нам быть? — Стереть из твоей головы всё то, что ты сейчас узнала. — Но… Не знаю, я всегда нормально относилась к Кириллу, и… — Это не важно, Мирославская. Забудь это. — Какая-то чепуха. Какая-то игра, — она наивно усмехнулась. — Нет. Не игра. Забудь это, — ответил он. Она дернула левой рукой, ожидая, что он вцепится в неё ещё сильнее. Давай же. Сделай это, как тогда. Как на перемене в школе. Как в туалете. Сделай это, сделай ещё больнее. Это же так классно. Чувствовать, что ты не поддаёшься. Что ты не даёшь уйти. Но он поддался. Её рука была высвобождена, и она, вместо того, чтобы попытаться сбросить с себя это веснушчатое агрессивное существо, провела рукой по его ссадине у виска. — Как, наверное, весело, — он смахнул её руку со своего лица. — Что именно? — Тебя это забавляет. Ты любишь ковыряться в чужих болячках. Тебе хочется узнать подробнее. Ты даже не можешь себе представить, что этим делаешь… ну, чуточку больнее. Потому что никто не любит ощущать такое пристальное внимание к своей личной жизни. Алёна просто смотрела в его глаза. Она даже не заметила, с какой смелостью может читать в его лице что-то, когда он становится ближе. Когда он раскрывает свою сущность. Когда ему не стыдно поделиться чем-то. — Не стоило тебе этого делать, — шепнул он. Она потянулась к нему и обхватила свободной рукой за шею. — Всё нормально, я не буду об этом думать, — произнесла Алёна. — Хитрая ты, — он всё-таки ухмыльнулся. — Нет. Я просто хочу знать… Я просто хочу всё о тебе знать. — Зачем? Он всё так же нависал над ней. — Зачем-то. Она закрыла глаза в надежде, что он примет её непрозвучавшие извинения как должное и останется сейчас с ней. Она так долго ждала, что он хотя бы приземлится рядом, освободив её. И что они будут лежать здесь вместе. И что они будут засыпать — пускай, на самом-то деле, спать можно было бы всего час или полтора. Потому что не оставалось времени. А завтра не надо было в школу. Но её не отпустили бы родители остаться здесь, к тому же, его предки тоже должны были в скором времени подойти. Она просто лежала с закрытыми глазами, ожидая, что он хотя бы прикоснётся к ней. Она пыталась насколько было возможно нащупать его руку, которая продолжала сковывать запястье. Она гладила его напряженные в хватке пальцы. Спустя какое-то время она открыла глаза, заметив, что он не сводит с неё взгляда. Словно пытается читать. Словно не понимает, стоит ли ему вообще читать что-то в её голове. — Феликс… — Что? — шепнул он в ответ. — Хватит корчить из себя эту недоступность. — Что? — Не знаю. — Мирославская… Какую недоступность? — Которая не позволяет мне дотронуться до веснушек. Феликс ухмыльнулся. — Трогай, — пожал плечами он. — А смысл? — Грёбаная женская логика, — шепнул он с издевкой от досады, — ты мне только сейчас сказала, что хочешь дотронуться до меня, а теперь, когда я разрешаю, ты спрашиваешь у меня, какой в этом смысл. Ты везде ищешь проблему и любишь погрязнуть в ней. Нахера, Мирославская? Она усмехнулась, распознав свою оплошность. Она подумала, что стоит вернуться к самому началу. Алёна провела рукой по его щекам, нажимая пальцами на веснушки, которые беспорядочным образом рассыпались по белоснежной коже. Она не могла их почувствовать. Ощутить. С другой стороны, ей очень бы хотелось, чтобы всё так и осталось. Чтобы она никогда не смогла дотронуться так, чтобы почувствовать до конца. Чтобы разъяснить себе всю суть. Чтобы он всегда был загадочным мальчиком. Она вновь обвила его шею рукой и вот уже теперь потянула к себе. — Нет, Мирославская, — ответил он. — Что? — она вдруг замялась от неловкости. — Целовать себя я тебе не разрешал, — он все так же смотрел на неё и улыбался. — Сука же ты, — шепнула она в ответ. — Ломайся, — ответил он. — Что? — Заставь меня сделать это, если хочешь. — Например? — Что ты можешь мне предложить? — Ну… Не знаю, быть хорошей девочкой. — И? — Никогда не лезть в твои дела, если ты не хочешь этого. — А ещё? — Забыть про всё, что ты сказал по поводу Кирилла. — Вот и отлично. Когда смелая и нахальная улыбка вытекает в что-то столь тёплое и приятное, расползающееся мурашками по телу, она сходит с ума. Она хочет, чтобы это никогда не исчезало. Чтобы это было. Чтобы была возможность спрятать его в свой шкаф и оставить там. Под замком. Чтобы доставать по ночам и укладывать вместе с собой. Чтобы целоваться всю ночь и тонуть в этой сладкой нежности. В этой чертовой недоступности, которая то и дело толкает на своего рода азарт. Пусть. Это. Никогда не закончится. Пожалуйста. Пусть это будет. Она всегда знала, что спустя какое-то время недоступность сожжет себя полностью, оставляя только приятную улыбку, которая воплощается в чью-то случайно выразившуюся слабость на её щеках, на лбу, на кончике носа. Она знала, что он не сможет вечность быть таким холодным и неприкосновенным. Но в нём все равно жило всё это. Он до сих пор оставался чудовищно притягательным, даже когда был относительно твоим. Может, и не относительно. Нежный Феликс, негодующий Феликс, вредный Феликс, омерзительно важный Феликс, слабый или рассерженный, неловкий в своей актерской глупости или холодный словно металл, он всегда будет её Феликсом. И это — самое волшебное, что может произойти, когда тебе шестнадцать лет. Сегодня ей было шестнадцать плюс один день. * * * Кирилл решил свалить в тот самый момент, когда Феликс куда-то пропал вместе с Мирославской, а Широкалов о чём-то сумбурно повествовал Катьке. Ему хотелось, конечно, поговорить с Катей ещё раз… Он не теряет надежды. Именно так произнесла Катя, кажется? Она не могла знать наверняка. Ну, судя по записям Андреева. Феликс никогда не упоминал, что общается с ней близко. Кирилл тихо несколько раз повернул замок и осторожно приоткрыл дверь, а потом — вышел в подъезд. А потом в нос опять ударил запах кошатины. Кирилл вспомнил Мурзика. Он помнил, как однажды Катька утащила его в квартиру Киры. Кирилл всё думал о том, что значат слова третьих лиц для него. Он часто мог беспрекословно поверить случайно выронившему своё мнение, но абсолютно прохожему человеку. Катя не могла знать наверняка, Феликс не доверял ей. Но почему-то сейчас так хотелось поверить его сестре… Кирилл брёл домой. Фонари заливали светом улицу и его бледное лицо. Ныла рука. Он так и не смог попрощаться с Андреевым. Он просто вышел. Он просто сбежал. Ему было неловко. Сначала он вообразил себе, что Андреев сейчас до сих пор думает про него что-то ужасное. Должно быть, тот считает его тупицей, больным придурком, гомосексуалом, в конце концов. И это было просто ужасно. Произошедшие события немного успокаивали его. Ну, он хотя бы поступил по-человечески, отчего было легче. Что ему хотел сказать Андреев? К чему вообще вёл веснушка? Что на самом деле между ними произошло? Доверяет ли он ему, если, несмотря на всё то, что случилось в тот пьяный вечер, он всё равно готовился сказать что-то… Перед сном он ещё долго смотрел с пустым выражением лица в свою последнюю главу, потому что после всех этих событий наотрез забыл, к чему вообще вёл сюжет. Он несколько раз начинал печатать вновь, но всё к чертям собачьим сбивалось. Он словно каждую секунду пытался представить себе, что бы ответил на месте Андрея Феликсовича веснушка. Он заставлял себя вообразить, кем же был Андреев. Тем потерянным существом или нахальным имбецилом? Кем был тот, с кого Одуванчиков на протяжении нескольких месяцев списывал образ своего главного героя? Кто же перед ним теперь? Кто он, этот теплый веснушка? Его изредка проявляющаяся забота… Это всё — настоящее, или же фальшь? Или же образ. Образ, с помощью которого он по-свински крал нужную ему информацию. Он захлопнул крышку ноутбука и отправился умываться. Уже перед сном, когда Кирилл залез под одеяло и распластался в совершенно неопределенной ухмылке, похожей на относительное разочарование в том, что он сам делает и о чём он пишет, а потом — вспомнив, что читатели молчат уже недели две, что сильнее подвергло его угнетению, Одуванчиков решил ещё раз залезть на «Грушевую бомбу». + 2 сообщения. НОЙЗ114: «Что происходит, Марк? Не молчи» Нойз впервые использовал запятую там, где нужно. Кирилл улыбнулся. Ещё одно. «Господи, неужели я получу новый отзыв за последнюю главу? Наконец-то…» Кирилл сладко потянулся в предвкушении, а потом открыл.

АНТРАДКИНА:

«Наверное, давно стоило написать. Нет, даже не так. Я бы никогда не написала тебе, если бы не узнала о том, что ты натворил. Господи. Пишу это и чувствую себя пьяной. Но мы не пили сегодня ничего. У меня трясутся руки. Наверное, стоит начать? Привет. Уже несколько лет я наблюдаю за тобой и не перестаю удивляться. Сначала ты казался мне обычным одноклассником, после — какой-то подозрительно тихой и невозмутимо милой личностью. Черт возьми, Одуванчиков, я завела эту страничку, чтобы начать общение с тобой. Не помню, кстати, для чего именно. Нет, чёрт возьми, ты мне нравился. Ты мне серьёзно нравился и я мечтала разгадать тебя. Не знаю, к чему сейчас пишу всё это. Наверное, в последнее время я была слишком… Не знаю… Гордой, что ли. То ли обида во мне сидела за то, что ты так и не начал общаться ни с кем из класса и словно пытался выделиться этой своей любовью к себе и своему внутреннему миру. И невозмутимым молчанием. Какое-то время назад ты так громко молчал, что я читала по твоим глазам: нет, вы не стоите даже крупинки моего внимания, потому что я выше вас всех. Я много читаю, совершенствуюсь, занимаюсь творчеством… Не знаю, мне казалось, ты много думаешь о себе и не замечаешь простых смертных типа меня. А теперь я хочу сказать… Воу, неужели ты можешь быть таким простым в своей неловкости? Таким открытым и честным (даже несмотря на то, что ты мне сегодня соврал, последние главы твоего фанфика… это просто нечто). Я смотрю на тебя немного иначе. Ты серьёзно был готов пожертвовать собой ради Феликса? Не знаю, мне всегда казалось, что ты не рискнёшь. Что ты посчитаешь его недостойным своего внимания и будешь просто копировать его образ в свои работы, продолжая считать его тупым алкоголиком. Кирилл… Ты такой молодец. Ты ведь любишь его, как и я. Вдохновляешься им… Не знаю… Иногда мне кажется, наша любовь… Она немного другая. Мы словно оба готовы сделать всё для того, чтобы это солнце продолжало светить. Сейчас дело не в каких-то там подростковых чувствах, ревности… Просто мне нравится, что ты меня понимаешь. Это удивительно. Я хочу, чтобы ты писал о нём. Если честно, мы встречаемся. Кажется. Но я… Не знаю, он для меня — не просто парень. Он для меня — мираж из тысячи созвездий. И я хочу, чтобы ты сохранил его в себе. Точно так же, как я сохраняю. Господи, я написала это не для того, чтобы разозлить тебя. Я не хочу, чтобы ты думал, что я кошу под какую-то истеричную ревнивую сучку. Я прошу тебя: сохрани его. Сохрани его в своём творчестве, в своей голове… Я так долго искала поддержки в подругах… Всё говорила о нём Каринке, Линде… Говорила, потому что мечтала, что они прочувствуют всё то, что чувствую я, но… Хах, Андреев для них — просто глупый сорванец. Они не поймут. Я хочу плакать, потому что ты можешь это понять. Ты — единственный, кто может меня сейчас понять. Я плачу. Я люблю его и плачу. Когда мы все вырастем, и от него не останется сладких веснушек, когда его деревянный браслет порвётся, когда он навсегда утеряет в себе образ этого юного сказочного мальчика, он останется в твоих работах. Я буду читать и плакать. Я буду помнить о том, что всё это было. Прости меня, пожалуйста. Ты ведь понял, кто это написал. Я люблю вас обоих. О чёрт. Эту сладкую звездочку и творца. Сканируй его взглядом и пиши. У тебя замечательные работы. Прости, я ни в коем случае не хотела задеть тебя. Я просто хочу, чтобы он был увековечен в твоих работах.»

МАРК СТИЛ: «ОХУЕТЬ… у меня нет слов… хорошо, подожди минуту» И он набирал сообщение ещё минут пятнадцать. А потом перепроверил всё ещё раз. Постарался стереть лишние сантименты. Ещё раз перечитал.

МАРК СТИЛ:

«Колкое разочарование, которое вытекает во что-то… Не знаю. О да, я хотел бы. Хотел бы, чтобы его запомнили. Хотел бы, чтобы запомнили меня, зачем скрывать это? Я понимаю, что хотел бы не столько его внимания, сколько… Хм, сколько внимания людей, которые будут читать мою работу, потому что я хотел бы уметь передавать текстом всё, что я чувствую. Я любил не его, а тот образ, который не всегда будет мелькать перед нами и когда-нибудь совсем угаснет. Испарится. Я мечтал оставить его, ты права. Оставить в своей голове и выжать из себя кучу текстов… Пролить сотни эмоций только ради того, чтобы оставить в памяти. Не только в своей памяти. В памяти десятков тысяч. Они будут знать его. Будут видеть то, что я видел. Господи, Мирославская. Это больно. Мне больно справиться с этим. Я не злюсь на тебя. Просто мне нужно переждать какое-то время.»

* * * Я давно научился прятать обиду в себя, а потом использовать её как плод, который можно посадить и вырастить из него что-то замечательное и потрясающее. Я давно смирился с тем, что люди не замечают меня. Я перестал давиться болью. Я начал создавать что-то, используя эту боль. Я думаю, это не на сто процентов плохо — быть разочарованным. Ты можешь изобразить свою боль на листе бумаги. Ты можешь написать письмо. Музыку, посвящённую своей боли. А потом найти слушателей. Во всяком случае, сделать кому-то приятное, используя свои горькие чувства к человеку. Одиночество — это не всегда плохо. Одиночество — это не повод уйти в себя. Одиночество — это шанс принять себя и понять, что не всегда всё складывается замечательно, но можно черпать из этого своё творчество. * * * 23:48 89873**232*: «спишь?» КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «нет» 89873**232*: «выйди на пять сек» За окном всё было так спокойно, и термометр показал нулевую температуру. Кирилл сам не понимал, что он делает, но, пока пытался натащить на себя джинсы, даже не рискнул посмотреть в окно. Он боялся, что разочаруется. Возле подъезда его встретил Андреев. Он был в теплой зимней куртке, мохнатой шапке-ушанке. Он был белый как снег, и шоколадные глаза горели, освещенные уличными фонарями. И была полная пустота вокруг. Полная тишина. Только какой-то неподозрительный вой собаки где-то за соседними кварталами. Когда Кирилл подошёл к нему ещё ближе, он важно запихнул руки в карманы. — Не хотел приходить, но… Знаешь, давай попробуем? — Что попробуем? — Познакомиться ещё раз, Одуванчик. — Хорошо. — Меня зовут Феликс. Я… — он потоптался ботинками в снегу перед тем, как решил продолжить, — я когда-то следил за людьми, чтобы… Нет, не так. Однажды мне пришлось стать актёром. Я настолько вжился в свою роль, что мне захотелось продолжить нести этот образ, дабы использовать его в самых необходимых целях… Кирилл усмехнулся. — Меня зовут Кирилл. И… и я пишу фанфики. — Фанфики? Стоп. Я где-то уже слышал об этом… Не расскажешь подробнее? — эта относительно наигранная заинтересованность вдохновила Кирилла на улыбку. Фарфоровый принц присел на лавку и кусал губы, посмеиваясь. Феликс уселся рядом. — На самом деле я… Я, блин, Одуванчик… Я благодарен тебе и готов предложить свою дружбу. — Беру, — пожал плечами Кирилл. — И кстати… Катя любит тебя, видимо. Не знаю, я не должен был этого говорить. Просто она никогда тебе не скажет об этом. Кирилл подавился. — Оу… Я… — Поговори с ней об этом как-нибудь. Если у неё под рукой не будет кухонных принадлежностей, — Феликс вёл себя относительно скромно, но расслабленно. Он продолжал топтать ногами снег и вырисовывать отпечатками обуви рисунки. Кирилл смотрел перед собой, смотрел в пустоту. Он был готов прямо сейчас задать тысячи вопросов. Он хотел даже вынести тетрадку с ручкой. Но тормозил, естественно. Даже и рта открыть не мог. Феликс просто сидел рядом с ним и привыкал к этому молчанию. Ему нужно было привыкать. На будущее. Кирилл смотрел перед собой, и прямо сейчас в его голове рождалась какая-то новая история. Совершенно новая. И бабочки вдруг начали щекотать живот изнутри. Случайно. Несколько раз, а потом — перестали. — Что именно сказала Катя? — Ничего больше не скажу, — ответил Феликс. — Хорошо. — Приходи как-нибудь. Расскажешь нам про свои фанфики. Феликс смотрел себе под ноги и выстукивал ботинками какой-то известный лишь ему ритм. Пошёл снег. До весны оставалось 74 дня.