Сейчас или никогда

      10:19       Коробка хлопьев для завтраков стоит передо мной на столе. У кого-то привычка грызть ногти или ковыряться в носу, курить или читать перед сном. Есть хлопья по утрам – это моя привычка. Почему-то мне кажется, если я буду делать что-то, как в детстве, это позволит мне еще немного остаться ребенком.       Я думаю о прошлом вечере и не могу поверить, что это было на самом деле. Еще чуть-чуть, и моя безумная мечта стала бы явью, если бы мы с Исаком поцеловались. Это должно было произойти. Двадцать первое число – сильнейшее число в нумерологии, число дня рождения Исака и зеркальное отображение числа моего дня рождения. Это был наш вечер, наша волшебная тишина. Но судьба преподнесла сюрприз в виде Нуры, а любая числовая магия перед судьбой бессильна. Сейчас могло бы быть все по-другому. Возможно, я бы сидел точно так же, в это же время, давился бы этими же хлопьями, однако еще вспоминал бы вчерашний поцелуй, не так, как вспоминаю на самом деле. Каждое движение губ, каждое трепетное и одновременно страстное прикосновение, каждый глубокий вздох – они были бы абсолютно реальны. Только по-настоящему это все осталось лишь у меня в мечтах. И ничего не может быть хуже, чем в деталях вспоминать поцелуй, которого не было.       Бывает, когда, думая о чем-то слишком много, ты углубляешься в мысли и сам себе ими роешь могилу. Где-то в другом месте, другие Исак и Эвен, должно быть, даже не знают друг друга, и никакая Нура им не помешала, потому что так и осталась в Лондоне, либо вообще туда не уехала. Там нет Сони, потому что другой Эвен в ней не нуждается, и, возможно, вечер двадцать первого октября выдался не таким сырым и холодным. Родители того другого Эвена все еще с ним, потому что он не болен, ему не пришлось пропускать год, и он уже окончил школу вместе со своим лучшим другом, ибо осенью две тысячи четырнадцатого года другому Эвену удалось предупредить начинающийся кошмар, и он не стал синонимом его жизни.       Я вздрагиваю, роняю ложку в тарелку и бегу в туалет. Съеденные хлопья подкатывают к горлу. Сгибаюсь над унитазом и опустошаю желудок. Такое бывает, когда я настолько ухожу в себя, что не чувствую тела, а будто бы существуем только я и мои мысли, и все прошлое и настоящее – это просто сон, который вот-вот закончится. И выйти из этого состояния мне тяжело, потому, что я не понимаю, где сон, а где реальность. Но сегодня мне повезло, так как новые чувства и одна только мимолетная мысль, что моя жизнь могла быть совершенно другой, вызывают во мне приступ тошноты от горести, что и спасает меня от губительных размышлений.       Понемногу придя в себя, я возвращаюсь на кухню, но завтракать мне больше не хочется. От одного вида еды меня мутит. Но не так, как при отравлении. Внизу живота завязывается тугой узел, как только я вспоминаю лицо Исака и то, насколько вчера он был близко. Бабочки в животе просыпаются и овладевают моим организмом, так что еде там просто нет места. С чувством ностальгии я подхожу к тому месту на кухне, где неделю назад мы с Исаком готовили бутерброды.       Прислонившись поясницей к краю столешницы, я долго стою на месте, смотря в одну точку, а потом перевожу взгляд на холодильник. Бесчисленное число магнитиков и прочей ерунды на дверце скрыли от меня кое-что. Магнитиком с надписью «Пей кофе, делай глупые вещи быстрее и с большей энергией» к холодильнику прикреплена купюра тысячи крон. И я точно знаю, что вчера, когда я уходил на вечеринку, купюры там не было. Значит, кто-то из родителей вчера был здесь, пока я был на вечеринке? И тысяча крон – это все, на что они теперь способны? Бросив меня, они деньгами пытаются показать, что им все еще не все равно, сдох ли я тут от голода?       Я чувствую непередаваемую опустошенность, мне с каждой секундой становится только хуже. Зачем родители делают это? Лучше бы просто дали мне спокойно себя забыть. В голове начинается пульсация, сердце быстро стучит и мне становится страшно. И тогда я понимаю, что меня накрывает.       Я шарю по всем шкафчикам, в которых лежат таблетки, и нахожу несколько упаковок. Но руки дрожат, мысли путаются, и я не понимаю, что делаю и что конкретно мне нужно принять, чтобы это остановить. Потому что это не проделки зверей, но это мое внутреннее состояние им нравится, и они вот-вот соединятся с ним воедино. Мне страшно, я оседаю на пол и хватаюсь за голову, так как не могу сконцентрироваться. Я боюсь начала очередного приступа, поскольку он занимает слишком большой промежуток времени, который для меня теперь непозволительная роскошь. И, если я настолько беспомощен, есть только один человек, который может мне помочь. Соня.       Вскакиваю и на ватных ногах бегу в комнату за телефоном. Хватаю его, еле шевелю непослушными дрожащими пальцами и набираю номер. Соня довольно долго не берет трубку, и за это время я успеваю от волнения сгрызть ноготь на большом пальце. - Алло, - наконец-таки отвечает она немного осипшим голосом. – Неужели решил… - Соня, оно начинается, - я практически испуганно кричу, не давая ей закончить фразу. - Я выезжаю, отопри дверь и сиди тихо, - железным тоном отвечает девушка и бросает трубку.       Она врывается ко мне в квартиру практически сразу же, либо я просто теряю счет времени. Я стою посреди своей комнаты и трясусь, словно от лихорадки. Внутри все такое большое и пустое, будто бы ледяная синева космоса, в котором я задыхаюсь. - Так тихо и пусто, - шепчу. Соня стоит в проходе с холодным растерянным взглядом. – Все от меня уходят. - Тише, - Соня пытается осторожно подойти ко мне, опасаясь, как будто перед ней бешеный пёс, который вот-вот на нее накинется. – Все хорошо. - Ты такая же, как они! – я уже кричу. – Никогда не понимаешь, всегда только давишь на больное! Делаешь так, как тебе выгодно! Почему ты от меня не уходишь? – я подхожу к девушке и хватаю ее за плечи. Она хочет сделать шаг назад, но не успевает. Я трясу ее на каждом слове. – Уходи, я не держу тебя! Иди туда же, куда и они! - Да успокойся ты! – орет Соня, вырывается и убегает куда-то. Я замираю на месте, дрожа так, будто через меня пропускают сотни киловатт тока , и больше не могу сделать вдох, все тело словно парализует.       Соня возвращается практически сразу же, неся в руках что-то большое белого цвета, и резко машет им в мою сторону. Я даже не успеваю понять, что произошло. Что-то холодное резко ударяет мне в лицо и внезапно все прекращается. Я делаю глубокий вдох: по ощущениям, будто наконец-таки выныриваю после долгого пребывания без воздуха на дне океана. Мне холодно, и это чувство настоящее и не похоже на то, которое я испытывал до этого. С открытым ртом, часто дыша, как рыба, выбросившаяся на берег, я смотрю на Соню, которая с ошарашенным видом тоже смотрит на меня. У нее в руках пустое белое ведро. И тогда я начинаю чувствовать, что я мокрый до нитки, стою босыми ногами в луже посреди собственной комнаты, а волосы неприятно липнут ко лбу.       Она бросает ведро и заходит в лужу вокруг меня. Кладет мне руки на щеки и пристально смотрит мне в глаза. - Это всего лишь приступ паники, Эвен, - вкрадчиво говорит Соня, поглаживая мою щеку большим пальцем. – Как ты? - Лучше, - у меня зубы почти стучат от холода. - Прости, - говорит она. – Я ничего не могла придумать, кроме как облить тебя водой. Такого ведь раньше не случалось, да?       Я отрицательно машу головой. Соня грустно смотрит в пол, и кажется, не знает, что ответить.       Иду менять мокрую одежду на сухую, а Соня тем временем вытирает лужу на полу. Мне гораздо легче. Я не могу сказать, что чувствую себя отлично, но мое состояние сейчас несравнимо с тем, что было несколько минут назад. Звери внутри меня скалятся, рычат и хотят свободы, на душе все еще отвратительный осадок и чувство пустоты, но я теперь могу держать себя в руках. Внезапный холодный душ пошел мне на пользу, мысли теперь, по крайней мере, стали гораздо чище. Когда Соня заканчивает уборку, она обнимает меня, пытается уложить на диван, но я не хочу там лежать. Я хочу на кровать в родительской комнате. Но сказать об этом я не могу. Слишком больно, слишком страшно понимать, что ты, по сути, одинок, и я не хочу возвращаться к тому, от чего только что избавился. Поэтому я молчу и через силу укладываюсь на диван, позволяя Соне накрыть меня колючим пледом. Потом она ненадолго оставляет меня и идет на кухню за таблетками и водой. Я послушно глотаю все, что она мне приносит. Мои звери словно ограждаются забором с колючей проволокой, через который им не пробраться какое-то время, пока они не восстановят силы. Я бы выпил целую упаковку лекарств, только чтобы это больше не начиналось. Такого со мной раньше не было никогда. Я всегда принимал приступы как приговор, даже не пытаясь с ними бороться. Почему же сейчас я так отчаянно хочу их предупредить? - Где Кэролайн? – спрашивает Соня. И я вздрагиваю не знаю из-за чего: из-за голоса, нарушившего тишину, или из-за этого вопроса, который надеялся, сегодня не прозвучит. Я молчу, не знаю, что ответить. Не хочу делиться с Соней своими проблемами. – Эвен, где твоя мама? - На работе, - я все-таки отвечаю, чтобы она, наконец, отстала.       Но Соня, похоже, не верит. - Сегодня суббота. Она ведь не работает по выходным. - Так надо, - кажется, я говорю это слишком грубо. Соня кивает, и мы на этом закрываем тему. Не знаю, поняла ли она, что я вру, но она точно поняла, что лучше пока меня ни о чем не спрашивать. Тем более, что я могу ответить, если сам понятия не имею, куда ушла моя мать.       На подоконнике вибрирует телефон. Я подскакиваю с дивана, перешагивая через ноги Сони, иду проверять, кто меня потревожил. Соня с любопытством смотрит мне вслед. Я беру телефон с мыслью: «Хоть бы это не кто-нибудь из родителей», а когда вижу имя отправителя, едва удерживаю свою челюсть от удара об пол. Это сообщение от Исака. Волнение смешивается с эйфорией, и я боюсь, что это может ужесточить мое состояние.       «Привет. Спасибо за вчерашнее. Какие планы на сегодня?»       Вчера, после того, как Нура все испортила, перед уходом я обманом узнал номер Исака, притворившись, что потерял телефон. Я должен был извлечь из этого вечера хотя бы какую-то пользу с результатом. Поэтому, позвонив на свой телефон, который спокойно лежал себе в кармане куртки на вешалке, я узнал и номер Исака, и заодно автоматически оставил ему свой. А перед уходом еще ненавязчиво сказанул: «Группа Уюта сближает, не так ли?» и подарил ему свою лучшую улыбку, что сначала вогнало Исака в ступор, а потом в смущенный румянец. Поэтому я конкретно не знал, чего ожидать. Но результат поразил меня, и я от этого его сообщения готов едва ли не визжать, как девчонка-малолетка. И видимо я слишком показываю свои эмоции, так как Соня ревнивым тоном говорит: - Кто там? – она, сидя на полу, вытягивает шею, пытаясь глянуть на экран моего телефона. - Исак, - отвечаю честно, потому, что смысл врать? Пусть Соня думает, что мы дружим. Что, вопреки всему, у меня наконец-таки появились друзья. - Тот, у которого мы вчера были дома?       Я пропускаю ее вопрос мимо ушей, так как думаю, что ответить Исаку. Кручу телефон в руках, смотря в окно, и понятия не имею, как поступить в сложившейся ситуации. Парень, о котором я мечтаю два месяца, спрашивает, что я делаю сегодня вечером. Любой нормальный человек бросил бы все свои планы и посвятил вечер человеку, к которому тянется сердцем. Но я ведь не нормальный, и у меня особые обстоятельства. Сжав силу воли в кулак, я отвечаю: «Привет. И тебе спасибо. Надеюсь, с Нурой все в порядке. Я уже договорился встретиться с Соней, извини, увидимся в школе»       Обида, что из-за своей никчемности мне приходится отказываться от многих дорогих мне вещей, душит меня. Но сегодня я слишком расшатан, мне необходимо немного времени, чтобы прийти в норму. Если в таком состоянии я увижу Исака, точно слечу с катушек и могу наломать дров. Я не хочу пугать его и показывать себя настоящего. По крайней мере, пока в этом нет необходимости.       Оставляю телефон на подоконнике и возвращаюсь на диван. Накрывшись пледом чуть ли не с головой, я лежу на боку и смотрю прямо перед собой, пытаясь ни о чем не думать, но присутствие Сони не дает мне расслабиться. Соня смотрит на меня: ее огромные серые глаза полны тревоги и жалости. Я ненавижу такие взгляды, когда меня жалеют, будто бы у меня оторвало все конечности, и теперь я больше похож на живую обезображенную куклу. А Соня все смотрит и смотрит, сидя на полу у дивана. Ее глаза наполняются слезами, но она смаргивает их и быстро смахивает со щеки, словно паучка. Только сейчас я замечаю, что Соня примчалась ко мне в домашних штанах и спальной футболке, а ботинки натянула на босые ноги. И на душе становится премерзко, когда я вспоминаю вчерашнюю шутку про ее алюминиевый протез. У меня подкатывается комок к горлу. Я так невнимателен к Соне и ее чувствам, что даже не могу выразить ей своей благодарности за то, что она со мной в трудную минуту. А ведь она жертвует своими личными делами ради меня. Пытается держать за меня равновесие и устранять все неприятности, которые я могу принести. Чтобы люди не замечали, что что-то не так. Соня пытается изо всех сил, но я все время тяну ее назад.       Я – ее алюминиевая нога.