«Человек, Который Снял 70-е»

Кокаиновый омут, раскрывшийся в тот вечер, затягивает не на одно-два расслабления, а на целые годы. Если раньше спать было некогда, то теперь и незачем – я хожу как пылесос и ощущаю себя всемогущим. Целыми днями работаю, создавая попеременно самые дерьмовые и самые лучшие свои кадры. Целыми ночами отрываюсь в по-готически мрачных заведениях, окружённый девушками и наркотиками. Из хорошего и немного известного фотографа я превращаюсь в очень хорошего и очень известного. Правда, кому и что доказываю своим образом жизни – сам понятия не имею. Мне просто нравится случайно распробованный запретный плод, и его послевкусие никак не сходит с языка. Но, разумеется, вечно так продолжаться не может… - Мик, не пора ли остановиться? – обеспокоенно спрашивает Лу, когда я, зелёный после забитой снотворным бессонницы, блюю в какую-то урну. За грудной клеткой зреет боль, но мне ж сам чёрт не брат в последнее время – потому отмахиваюсь от разумных слов. Раза три ловлю галлюцинации – абстрактные и скучные. Передерживаю в реактивах пачку бумаги, ибо не могу сконцентрироваться и высчитать, когда вынимать листы. - Чувак, ты с дурью притормозить не хочешь? – на мероприятии Игги буквально ловит меня, когда очередной сердечный приступ заслоняет весь мир. Выглядит Остерберг испуганно, а ведь испугать его – недостижимое искусство. С разных сторон и ракурсов сыплются советы. Мне и самому порой кажется, что притормозить – неплохая идея. Другое дело, что я не могу разобраться, где кнопка торможения, и какого хрена окружающие при виде моей персоны таращат глаза. Ну да, зеркало выдаёт весёлого зомби, но это же не смертельно? А за всеми загулами наблюдает издали человек, общения с которым я стараюсь максимально избежать. Ибо стыдно. Перед нами обоими. Когда же мне везёт, и мозг, наконец, внемлет твёрдо сказанному «Нет», становится поздно. В ноябре девяносто первого я еду на встречу с «Ролинг стоунс», радуясь тому, что прочистил кровь, нос и карму. Внезапно в груди – нет, даже не стреляет – просто взрывается такая боль, что я слепну и задыхаюсь, на пару секунд выпустив руль. Впрочем, наработанная скорость мышления ещё на месте – времени притормозить уже нет, но повернуть в ближайший столб я успеваю. А потом приходят удар, темнота и пиздец гению Мика Рока… …Люди, звуки, пятна какие-то – мне снятся сны. Дурацкие и хаотичные, как я сам. То Гайд парк, наполненный укуренными филологами, то родина предков – Сицилия, знакомая лишь по фото. Снится Сид, окропляющий меня цветной водой из банки – я удираю от него по саду и ору, что это была последняя приличная рубашка. - Давай же, приходи в себя, ну… Снятся длинные автобусы, дешёвые и не очень гостиницы, города, концерты и лица, со счёта которых я давно сбился. - Мик, ради всего святого, это не смешно. Не пугай меня. Инструменты, студии и голоса тоже снятся. Между ними соединительным слоем витража мелькают фотовспышки. - Если ты, мудила, ещё хоть раз такое выкинешь, я тебя с того света достану, понял? А затем лично верну туда же. Кстати о голосах – чей это? Пытаюсь, терпя поражение, начать думать, но тут вдруг звучит новый: - С ним всё будет в порядке, сэр, нужно просто ждать. Организм сильный – не то что операция, вражеская дивизия не свалит. Говорю с высоты опыта. Первый голос, всхлипнув, усмехается. - Насчёт силы вы хорошо подметили. Второй тоже тихо смеётся. - Работа такая – подмечать. Он – ваш друг, сэр? Повисшее молчание усыпляет очередной волной бреда, но мне почему-то важно знать, каков будет ответ. На грани реальностей чувствую бережное прикосновение к своей руке. - Больше, чем друг. Он – моя история. Дальше они бормочут что-то о кофе, которым у персонала угощать не принято, но сейчас можно. И вкусно. Я не дослушиваю эту ерунду – слова об истории мне странно нравятся, и я позволяю себе вернуться ко снам с картинками. Первые несколько дней в больнице – самые сложные. Иногда штырит от чувства, будто по груди топтались лошади, а иногда – от обезболивающего, которое это чувство блокирует. Когда начинаю проявлять признаки адекватности, мне аккуратно объясняют, какой я везучий кретин. «Ролинг стоунс» и их менеджер Клейн обнаружили мой автомобиль не возле таинственного столба, а рядом со своей студией, ибо я въехал прямиком в ворота. Вид бело-серого бессознательного меня перепугал очевидцев, а потом и врачей – по словам последних, моё сердце находилось в таком состоянии, что я уже давно имел все шансы загнуться. Была проведена срочная операция, в ходе которой меня разрезали, распилили, шунтировали, начинили скобами и зашили обратно. Сейчас прогнозы хорошие. О расходах просят не беспокоиться. Ах да, и ещё мне нужно решить, готов ли я к визитам – а то за минувшие дни о моём здоровье по телефону справлялись неоднократно. Даже не знаю, какая из новостей страшнее. Медленно перевариваю тот факт, что, сам не ведая, попал сразу трижды и думаю, как теперь быть. Ничего достойного не придумав, прошу медсестру, по крайней мере, избавить меня от чёртовой щетины – кто бы из гостей ни нагрянул, выглядеть надо прилично. Ещё день ожидаю своей участи – не то Аллена Клейна с полицией, не то его подопечных, но всё оказывается намного хуже. Когда моя адекватность отмечает неделю, дверь палаты распахивается, и на пороге возникает Дэвид. С психоделически яркими розами в блестящей вазе. И с лицом таким, что я начинаю всерьёз опасаться за свою жизнь. - Только не цветами, ладно? – прошу смиренно. - Они же ни в чём не виноваты. Дэвид переводит убийственный взгляд с меня на подношение и продолжает обнимать вазу. - А стоило бы. Лу при покупке убеждал меня исхлестать тебя букетом, но, честно говоря, идея Джаггера понравилась больше – проникнуть сюда ночью и удушить тебя подушкой. Прочие мелкие способы отвергли за неоригинальность. - Боюсь представить…, - очки медленно сползают с носа – поправляю их, прикидывая, может ли человек спрятаться за одеялом. Иное всё равно не подвластно. Дэвид, тем временем, подходит ближе и водружает розы на тумбочку. - Правильно боишься. Ты понятия не имеешь, как мы боялись, пока тебя оперировали. Игги вспомнил такие слова, что повторять не хочу, но уверяю, ты достоин каждого. И я сейчас не о воротах и машине, которую мы сдали в ремонт. И даже не о твоих внутренностях, которые тоже в ремонте. Я о восьми грёбаных годах под кокаином, когда ты никого не слушал, а от меня вообще прятался. На этой фразе вздрагиваю от неожиданности – не часто услышишь ругательства из уст первого британского рок-джентльмена. Особенно вот такие, полные спокойствия и самоконтроля. Но Дэвид, кажется, только начал: - Во всём нашем братстве музыкальных идиотов ты явно заслужил первое место. А ведь чужие примеры должны хоть чему-то учить… Далее идёт монолог, спонтанный, но, видимо, накипевший, и я понимаю, что лучше не прерывать, ибо Дэвид всё ещё рядом с вазой. Узнаю о себе много любопытного… Когда, наконец, он выдыхается и смотрит мне в глаза, впервые отмечаю, насколько измотанным выглядит мой друг. - Виноват? - Виноват, - не пытаюсь отрицать очевидное, - прости, пожалуйста – за себя и за остальных. Молчание. - Что это изменит – не знаю, но готов охотно согласиться с тем, какой я идиот. Снова смотрю ему в глаза – Дэвид всё ещё хмурый, но в уголках губ зарождается едва заметая улыбка. Не знай я это лицо так хорошо, не увидел бы. - Остальные тебя сами позже отчихвостят, просто меня на разведку послали, - он только теперь обращает внимание, что по соседству имеется пара стульев. И даже занимает один из них, - а ты вообще как себя чувствуешь? Смеяться мне нельзя, поэтому аккуратно пожимаю плечами. - Скорее жив, чем наоборот. Словно катком переехали, а потом реанимировали. Дэвид качает головой. - Не знай я тебя так хорошо, забил бы тревогу, Майкл. Впрочем, шансы поседеть раньше срока у меня пока есть. Звучание моего полного имени – хороший признак. Мы совершенно забыли о взаимном приветствии, но Дэвид уже оттаивает, переходя на ерундовые маленькие новости, однако тему здоровья полностью не оставляя. В последующие дни заявленное «братство», с его одобрения, прокладывает ко мне дорогу и превращает палату не то в цветник, не то в мини-ресторан. Единственное, чего не приносят – газеты или журналы, хотя я очень прошу, ибо чувствую, что валяться мне ещё долго, а без прессы можно одуреть. Но на любые вопросы раздаётся неизменное: - Доктора велели – никакого стресса! Ещё дня через три, когда я уже зарычать готов, происходит чудо. Аллен Клейн притаскивает книгу по уходу за котиками, а Дэвид – руководство для начинающих йогов. На мои слова, что я лет двадцать как продолжающий, да и котика у меня нет, получаю: - Листай, что есть, мистер Рок. Дэвид, кстати, приходит чаще всех – рассказывает о новых песнях и даже иногда тихонько напевает их. В один из дней я спрашиваю у него о том, что с самого начала не даёт покоя: - Значит, я – твоя история? Больше, чем друг? – и нужно видеть, как в этот момент смущение на его лице мешается с удивлением, пока продолжаю. - Я всё слышал, даром, что был под наркозом. Ты держал меня за руку, а потом пил кофе с врачом. - Тебе приснилось, не было такого, - отвечает Дэвид не слишком убедительно, правда, под моим взглядом долго не выдерживает и сдаётся, - ох, ну ладно, было. Но это всё нервы, не зазнавайся! Видя, что я улыбаюсь, он и сам улыбается, а затем вдруг совершенно серьёзно просит: - Майкл, постарайся пережить всех нас, ладно? Ты действительно как история, для многих и, особенно, для меня. Но истории не должны заканчиваться в сорок с небольшим. Его взгляд обращён не ко мне, а куда-то на мои руки. За минувшие дни тема наркотического безрассудства больше не поднималась, и переход к ней сейчас кажется странным. Впрочем, не только он. - Ты про «пережить» просто так сказал или по поводу? Дэвид? – интуиция делает стойку, но тут мой друг, тряхнув головой, будто приходит в чувства. И снова улыбается. - Извини, просто так. Сделай всё, от тебя зависящее, и поправляйся, пожалуйста… Неуловимая заминка в его словах почти сразу вылетает из памяти, и то, что Дэвид с беспечным видом лжёт, я понимаю ещё очень не скоро. Примерно через месяц, когда выписываюсь из больницы и узнаю, что в Лондоне в конце ноября умер Фредди…