Ближе

Иногда, когда я до изнеможения, до мушек в глазах устаю задаваться вопросом «когда и чем всё это кончится», я спрашиваю себя: а когда, собственно, всё это началось? Когда ты позвонил мне на то Рождество? Когда в первый раз поцеловал меня? Или тогда, когда я впервые проснулся рядом с тобой? Или когда я впервые увидел тебя? Или еще раньше? Когда мы еще не были знакомы, когда легко можно было поддаться иллюзии, что жизнь довольно проста, если знаешь чего хочешь, что мир более-менее однозначен, что не так уж трудно разобраться, что правильно, а что нет? Тебе нравится говорить о нашем прошлом. Все эти «а помнишь», которые тебя, наверное, согревают, а меня пугают и режут, как ножом. Когда ты начинаешь эти разговоры, я обычно молчу, и ты обижаешься, ты говоришь, что я ничего не помню, потому что это всё не имеет для меня значения. В ответ я снова молчу – и ты обижаешься еще больше. Я не знаю, как объяснить тебе это. Может быть, когда-нибудь ты поймешь сам (ты бы убил меня, если бы я такое сказал, но я правда так думаю). Может быть, ты понял бы и сейчас, сумей я подобрать правильные слова, но мне это не под силу. Как объяснить тебе, что я помню не меньше, чем ты, но если тебе эти воспоминания дают надежду на счастливое будущее, мне они разрушают иллюзию моего счастливого прошлого?Какими словами рассказать тебе, каково это – когда ты годами, десятилетиями, пробиваешься вперед, устраиваешь себе теплое уютное место в жизни, рвешь жопу, стараясь сделать всё как правильно, а потом, когда ты уже практически у цели, когда ты смотришь на свою жизнь с гордостью и удовлетворением – в твой стройный, собственноручно отстроенный мир врывается блядский капризный импульсивный рыжий ураган и сметает все твои тщательно установленные порядки, подвергает сомнению все твои рациональные истины? Я прекрасно помню всё. Но да, я рад был бы не помнить. Потому что каждая секунда, каждая крохотная деталь этих воспоминаний, говорит мне о том, насколько далеко всё зашло. Насколько это всё глубже и прочнее сидит во мне, чем я позволяю себе считать. Каждое воспоминание наводит меня на мысль о том, что даже если это всё когда-нибудь кончится, оно оставит и на тебе, и на мне неизгладимые следы, маленькие шрамы, которые никогда не перестанут побаливать. И да, я не знаю, как объяснить тебе это, но эта мысль пугает меня до тошноты. Я помню, как я впервые испугался этого.Это было на то Рождество – мы праздновали у друзей, и, когда ужин закончился, мы вышли на улицу счастливые, смеющиеся, целующиеся, и я, обнимая ее, любуясь ей, такой женственной, веселой, красивой – еще не знал, что через пару минут моя жизнь медленно, но неумолимо полетит под откос. Ты бы сейчас разозлился на меня, спросил – нахуй она в этой истории? Это наша история, неужели нельзя опустить эти подробности? Но нет, это важно, важно, как я, не раздумывая, оставил ее, как только ты позвонил мне и пролепетал в трубку что-то про то, что ты перебрал с колесами и тебе нужно в больницу. Важно, что я сразу вызвал ей такси и уехал, даже не дождавшись его с ней, оставил ее растерянную, удивленную, зачем-то соврав, что меня вызывают по работе (ночью? на Рождество?). Зачем я соврал ей? Почему не мог сказать ей, что еду помочь другу? Не потому ли, что уже тогда догадывался, что всё не так просто? И только когда я приехал, когда ты встретил меня на крыльце, бледный, слабо улыбаясь, опираясь на дверной косяк, мне пришло в голову – почему ты позвонил мне? У тебя куча друзей, а ты позвонил человеку, с которым тебя связывала работа, приятельские отношения и один странный неловкий недопоцелуй? - Мне уже лучше, - сказал ты, - Я проблевался. Прости, что выдернул тебя. Я по-настоящему разозлился тогда – не потому, что ты меня «выдернул», а потому что я, сам не понимая почему, чуть не сошел с ума, пока ехал к тебе (но этого я тебе, конечно, не сказал). Злясь скорее даже на самого себя за свое беспокойство, я отчитал тебя и прочитал тебе целую лекцию о вреде наркотиков, но когда я попытался уйти, ты с такой тоской в голосе попросил меня остаться, что я не смог тебе отказать. Я помню, как ты слегка качнулся в мою сторону, разглядывая мое лицо, как будто видишь меня впервые, а я отшатнулся и быстро начал о чем-то говорить, чтобы заглушить странное засасывающее ощущение, которое колыхнулось у меня внутри. И после, когда ты зачем-то настоял на том, чтобы я лег с тобой вместе (он просто обдолбанный, сказал себе я, это ничего не значит), ты поблагодарил меня за то, что я приехал, поздравил меня с Рождеством (счастливого Ноэля, Ноэль) и закрыл глаза, улыбаясь собственному каламбуру (который я за свою жизнь выслушивал от разных людей бессчетное количество раз). И когда ты (наверное) уже заснул, ты положил свою руку рядом с моей, так, что наши мизинцы слегка соприкасались, а я еще долго не мог уснуть, всё лежал и смотрел на тебя, и вот тогда у меня впервые появилось ощущение, что я должен оберегать тебя и заботиться о тебе, что я должен стать для тебя кем-то вроде ебучего ангела-хранителя, потому что ты в этом нуждаешься. И – да, в этот момент мне стало страшно. Я давно не чувствовал на себе ответственности за кого-либо. С ней всегда было по-другому, и я иногда думал, что, возможно, подсознательно нарочно влюбился в женщину старше себя, потому что хотел, чтобы это обо мне заботились, чтобы за меня принимали решения, чтобы рядом был кто-то, на кого можно было положиться. И она отлично справляется с такой ролью – рядом с ней всегда тепло, уютно, всегда можно расслабиться и чувствовать себя в безопасности. Но в ту ночь, слушая твое ровное дыхание, разглядывая твое бледное с проступившими веснушками лицо, длинные пальцы, рыжие пряди, спадающие на лоб, я вдруг смутно почувствовал, что нужен тебе. И самое страшное – что теперь я связан этим осознанием, что теперь от этого никуда не деться. Тогда я еще не знал, насколько сам в тебе нуждаюсь.