Ближе

С самого начала ты меня только раздражал. Раздражало всё в тебе – как ты улыбаешься, как смотришь, как говоришь. И как ты нравишься всем без исключения. Как ты моментально становишься центром внимания, стоит тебе появиться в любой компании. И главное – тебе ведь ничего не приходится для этого делать. Ты всегда держался так просто, так непринужденно, как будто ты здесь просто гример или уборщик, а не сраная звезда, на которую все молятся. И как ты всегда принимал комплименты, которые сыпались на тебя со всех сторон – никогда не начинал отмахиваться, принижать себя, просто скромно кивал и улыбался. Это тоже жутко раздражало. Как будто ты всегда знал, какой ты во всех отношениях идеальный, но не придавал этому значения. И ведь ты со мной держался так же, как и со всеми – вежливо и приветливо, хотя я часто даже не пытался скрыть свое раздражение. Нет, сейчас я понимаю, что это было глупо. Но бля, мне было сколько – семнадцать? Восемнадцать? И я тогда из кожи вон лез, чтобы быть хоть немножко таким как ты. Чтобы быть уверенным в себе, в своих силах, чтобы всем нравиться. Я делал для этого все – и у меня не получалось, а ты не делал ничего – и у тебя всё выходило само собой. Ладно, я до сих пор иногда об этом думаю. Иногда, когда я просыпаюсь утром, а ты еще нет, я смотрю на тебя – и на меня накатывает злость от того, какой ты весь безупречный и безукоризненный даже сейчас, когда просто спишь, со своей бледной кожей, со своими белыми волосами, похожий на ебаную греческую скульптуру – мне плевать, как это звучит, если это правда так. Я смотрю на тебя, и мне становится страшно от своих желаний, потому что иногда мне хочется разрушить тебя, испортить эту светящуюся идеальность. Хочется обнимать тебя до треска в ребрах, тянуть за волосы, пока их клочья не останутся у меня в руках, впиваться зубами в твою блядскую шею и не отпускать, пока не польется кровь из артерии – я почти вижу, как она заливает твои плечи и грудь пульсирующей струей – красное на белом. Бля, мне так страшно от этого. От какой-то хищности, жестокости, которую ты во мне пробудил, страшно от собственного всепоглощающего желания обладать тобой. А еще от того, что я не помню, каким я был до этого. Что я чувствовал, какой видел свою жизнь, до того, как ты, появившись в ней, заполнил ее желаниями, связанными с тобой. Я всегда знал, что ты лучше меня. Талантливее, умнее, привлекательнее, рассудительнее и далее по списку. И я помню, когда я понял, что ты знаешь это тоже. Это было в тот вечер – три, четыре года назад? Не важно. Тогда все страшно напились после съемок, помнишь, я полвечера целовался с какой-то девицей из гримерного цеха, потом меня кто-то оттащил (Кэм, отцепись от нее, это непрофессионально), и я еще некоторое время танцевал со всеми, а потом мне стало скучно и я заметил, что тебя нигде не видно. Мне сразу же захотелось тебя найти и доебаться. Да, тогда у меня еще не было желаний, связанных с тобой, кроме этого – мне все время хотелось поддеть тебя, выбить тебя наконец из колеи, чтобы ты разозлился на меня, хоть на минуту перестал быть безупречно вежливым и дружелюбным. Мне хотелось сорвать с тебя маску, но или она была намертво приклеена к твоему лицу, или это и было твое истинное лицо – со светящейся улыбкой, пронзительным взглядом и прочей свойственной тебе поебенью. Короче говоря, я вышел на улицу и увидел тебя – ты курил, сидя на скамейке и всё пытался сфокусировать взгляд, пялясь в экран телефона – ты был очень пьяным, хотя, наверное, всё-таки потрезвее меня. Я упал рядом с тобой на скамейку и ты так радостно поздоровался со мной – как будто, блядь, мы сто лет не виделись и ты только этого и ждал, хотя очевидно было, что ты вышел на улицу, чтобы побыть в одиночестве. Ты начал что-то говорить, а я просто пялился на тебя – как двигаются твои брови, как ты облизываешь губы, как проводишь пальцем по переносице – и почему-то всё больше и больше злился, я сам не понимал, почему, но в тот момент ты раздражал меня больше чем когда-либо – своей непринужденностью, расслабленностью, дружелюбием. Потом ты спросил моего мнения о съемочном дне. В тот день мы как раз снимали нашу совместную сцену и видимо поэтому, я, ни на секунду не задумываясь, ляпнул: - Неплохо, но целуешься ты ужасно. Я был очень пьян, и я просто хотел задеть тебя, позлить, но как только я это произнес, сразу понял, как по-идиотски и не к месту это прозвучало (к тому же, это было неправдой, конечно же, ты охуительно целуешься, ты же, блять, всё делаешь охуительно). В этот момент я готов был просто сквозь землю провалиться, и еще хуже было то, что ты, естественно, ни капли не разозлился, просто весело глянул на меня и сказал: - Да ну? – и уставился на меня насмешливо, подняв брови. Я не знаю, что двигало мной в тот момент – желание загладить неловкость (отличный, блять, способ - браво, Кэм), или дело было просто в количестве выпитого алкоголя. Я потянулся к тебе, сам удивляясь тому, что это делаю – и еще больше удивился, почти запаниковал, когда понял, что ты не собираешься меня оттолкнуть. Этот поцелуй – первый, если не считать съемочных, был совсем не таким, как все наши последующие поцелуи, из которых ты вырываешься силой (господи, Кэм, ты как будто меня сожрать пытаешься), это вообще мало было похоже на полноценный поцелуй, так, прикоснулись губами на пару секунд, но у меня всё равно застучало в ушах, и сердце куда-то ухнуло и я подумал в панике, что происходит что-то дикое, непоправимое. Потом ты отстранился, еще с секунду посидел, приблизив свое лицо к моему, и, кажется, переводя дыхание, а потом ты просто встал и, посмотрев на меня сверху вниз, просто развернулся и ушел. Молча. И вот в тот момент я понял – твою мать, я недостаточно хорош для тебя. Я знаю, как это прозвучит, но это правда так – в жизни никто не уходил после поцелуев со мной вот так просто, не говоря ни слова. Я не хочу сказать, что это я такой охуенный, но что я могу поделать, если это, блять, правда. А ты просто встал и ушел – и я понял, что я хуже тебя, и ты это знаешь. Мне показалось в тот момент, что ты видишь всё то, что я тщательно прячу от других – видишь мою неуверенность, мой страх показаться смешным – видишь, и презираешь меня за это. Я понятия не имею, когда я полюбил тебя – может позже, может раньше, но возненавидел тебя я именно в этот момент, это я знаю точно. Я говорил с тобой об этом только один раз – опять же, мы были страшно пьяны, но я пиздец как боюсь, что ты тоже это помнишь – хотя, ты многое забываешь, надеюсь, тот разговор не исключение. Мы лежали на кровати, ты листал какой-то журнал, и я уже не помню, с чего начался разговор, но в какой-то момент ты сказал: - Мне кажется, ты меня ненавидишь. Я придвинулся к тебе, зарылся лицом куда-то тебе в шею, вцепился в тебя, и только тогда ответил: - Просто меня пугает, насколько я хуже тебя, - и в ту же секунду я пожалел, что сказал это, и понадеялся, что ты не расслышал. Но ты расслышал. Ты отложил журнал, отлепил меня от себя, взял мое лицо в свои руки и стал говорить все эти вещи. Ты просто идиот, если так думаешь. Ты замечательный. Ты умный. Ты горячий. Я в жизни не видел никого красивее тебя, Кэм. Ты выглядел таким удивленным, как будто сам не знал, что то, что я сказал – правда. Я слушал тебя, а ты все не замолкал, и тогда я вывернулся и полез целовать тебя, кусать, до синяков сжимать твои запястья, потому что только в такие моменты - когда ты стонешь подо мной, прикусывая губу, когда ты смотришь на меня этим своим умоляющим взглядом – я чувствую, что ты уязвим, что твоя идеальность не бесконечна, что на самом деле ты такой же человек как я, как все. А это (я надеюсь) значит, что то, что я чувствую к тебе, рано или поздно пройдет, как проходят чувства к другим людям. Это значит, что однажды я проснусь и почувствую себя свободным от тебя, от постоянных мыслей о тебе, от стягивающего все внутренности желания тебя. И, бля, Ноэль, я жду этого дня. Я пиздец как жду.