Ближе

Знаешь, что ещё я помню? Как мы в первый раз увиделись. Смутно, как сквозь запотевшее стекло, но помню. Сейчас, спустя – твою мать – почти семь лет, эти воспоминания кажутся призрачными, нереальными. И этот нелепый, так забавно рисующийся подросток, заляпанный веснушками с ног до головы, как краской – сейчас мне так же странно представить, что это ты, как тогда было бы странно представить, что через каких-то несколько лет этот мальчик вклинится в мою жизнь так прочно. Скорее всего, тогда я ни о чем таком не думал. Но сейчас, когда сквозь мутную пелену странных, идиотских, алогичных событий, которые с тех пор произошли, я смотрю на эпизод нашего знакомства – мне кажется, что тогда я уже что-то понял, ощутил какой-то слабый электрический разряд, и это ощущение пугает, но в то же время странным образом успокаивает – потому что оно подразумевает, что всё не зря, что всё, что происходит это не просто дикая, непозволительная ошибка, которую я совершаю, поддаваясь своим инстинктам, а нечто правильное и даже неизбежное. Эта мысль больше всего напоминает попытку избавиться от чувства вины и снять с себя ответственность, но я тем не менее снова и снова допускаю ее, позволяя себе думать, что именно тогда, когда я впервые увидел тебя, во мне шевельнулось некое смутное предчувствие. Нас представили друг другу – отлично помню твоё небрежное рукопожатие, оценивающий взгляд, которым ты смерил меня с ног до головы. Ты производил странное впечатление – ты улыбался, просто сочился дружелюбием, но при этом было в тебе что-то надменно-снисходительное, и еще было сильно заметно, гораздо сильнее, чем сейчас, что ты исполняешь какую-то роль даже вне площадки, пытаешься казаться взрослее, что ли, и самое странное было то, что это работало. Ты спросил меня, где я снимался раньше, я назвал несколько фильмов. - В жизни не слышал ни об одном. – заявил ты. Я не обиделся, принял это тогда за такую детскую непосредственность, хотя сейчас догадываюсь, что ты, скорее всего, целенаправленно стремился меня задеть. На днях ты прицепился ко мне с допросом – Ноэль, когда ты впервые почувствовал это? Ты так и сказал – «это», и я не рискнул уточнять, что именно ты имеешь в виду. Я отвечал наугад, пытаясь понять, какого ответа ты ждёшь – пару лет назад, три года назад, когда мы начали целоваться в сериале, но ты никак не отставал – уверен? А до этого прям ничего-ничего не чувствовал? И мне пришлось сдаться – да, Кэм, ты меня раскусил, я почувствовал «это», когда впервые тебя увидел. Ты удовлетворенно хмыкнул, полез целоваться – я так и думал. Но на самом деле, по всей вероятности, никакого «этого» я тогда не почувствовал. Была только исходящая от тебя волна неприязни (я уверен, что с самого начала ты меня невзлюбил, и до сих пор не понимаю почему), ну и, возможно, было некоторое граничащее с удивлением восхищение твоей внешностью и твоей манерой подать себя. Мне нравилось на тебя смотреть с самого начала, но это было такое отстраненное наблюдение, так смотрят на картину или скульптуру. Мы восхищаемся красотой произведений искусства, но нам не приходит в голову, например, забрать картину из музея к себе домой, а если и приходит, мы сразу отказываемся от этой мысли, сообразив, как нелепо и неуместно будет смотреться Мона Лиза над диваном у нас в гостиной. Так же я смотрел на тебя – удивляясь тому, насколько ты рыжий, насколько бледный, насколько изящный и в то же время странным образом нескладный, но не испытывая никаких неоднозначных чувств, в этом не было никакого сексуального подтекста, не было желания обладать, только медитативное созерцание. Я помню, когда что-то такое мелькнуло впервые. Это было – не поверишь – в тот день, когда мы сняли сцену первого секса. И нет, мелькнуло не во время съемок, не потому, что меня так впечатлил вид твоего тогда ещё тощего голого тела, как бы тебе ни хотелось так думать. Это произошло после, во время разговора, который ты, наверное, даже и не вспомнишь сейчас. В тот день на съемках режиссер почему-то то и дело хвалил меня и, как назло ругал тебя. Мы сделали уже пару десятков дублей, а он всё твердил – Кэмерон, соберись, это всё не то – и я видел, как ты расстраиваешься и злишься, хотя ты и пытался это скрыть. И после ты подсел ко мне, хлопнул по плечу, оглядел меня с такой воинственной неприязнью: - Ноэль, ты такой потрясающий актёр. Может, дашь пару советов новичку? В то время при общении с тобой я выработал тактику – делал вид, что всю твою ядовитость принимаю за чистую монету, хоть я и видел, как тебя это бесит, но так было проще не раздражаться самому. И я действительно дал тебе «пару советов» - рассказал, что, по моему мнению, у тебя получается хорошо, а что можно было бы немного изменить. Ты слушал меня, глядя куда-то в сторону, и я чувствовал, как ты буквально захлебываешься от раздражения, но ты не говорил ни слова. То, что ты злишься, меня расстраивало, но в то же время почему-то ужасно забавляло, и иногда меня несло и я не мог остановиться, хотя и видел, что ты готов лопнуть от негодования. Ты выслушал мою речь, и ещё некоторое время сидел молча, а потом повернулся ко мне, заухмылялся. Пододвинулся ближе, приобнял, наклонился и сказал, имея в виду, конечно, отснятую сегодня сцену: - Ну что, Ноэль, мы теперь с тобой любовнички, а? Усмехнулся, ещё раз хлопнул меня по плечу и ушёл. И вот именно в этот момент, наверное, я впервые и почувствовал это твоё «это». И я даже не знаю, в чём было дело. Меня передернуло от дебильного слова «любовнички», да и сам ты, честно говоря, надменный пиздливый подросток, в такие моменты раздражал ужасно. Но почему-то холодные пальцы, коснувшиеся моей шеи, когда ты убирал руку, твоё лицо, наклонившееся ко мне совсем близко, приглушенный голос прямо у меня над ухом – всё это оказалось неожиданно невыносимым, и когда ты ушел, я еще некоторое время сидел неподвижно, пытаясь разобраться в странном ощущении, которое на меня нахлынуло. В тот вечер я впервые за много лет заставил себя извлечь из памяти и подробно рассмотреть эпизод времен колледжа – мой довольно нелепый эксперимент в рамках программы «самоопределения» и «поиска себя». Я вспомнил хрипловатое, пахнущее алкоголем дыхание моего соседа по комнате, его грязноватые ногти, впивающиеся в мои плечи, довольную ухмылку, когда он, откатившись на другую сторону кровати, протягивал мне сигареты. Вспомнил, что единственная мысль, которая меня тогда посетила, была приблизительно «ну вот, теперь я знаю, что меня привлекают только женщины, отлично, с этим разобрались». Я вспоминал тот колледжский случай в попытке отогнать от себя мысли о необъяснимом беспокойстве, которое я испытал, когда ты наклонился ко мне, и, надо сказать, это сработало в тот вечер, и продолжало работать еще долгое время – почти год мне удавалось, едва почувствовав связанное с тобой волнение, одёргивать себя: стоп, ты уже пробовал, и это не твоё. Но постепенно это самоубеждение становилось всё слабее и слабее, и наконец наступил момент, когда я отчетливо понял, что если бы что-либо могло произойти между мной и тобой – это не имело бы ничего общего ни с тем случаем с колледжским соседом, ни с чем-либо другим, что случалось со мной прежде. И, наверное, именно с этого момента всё и пошло к чертям – с того момента, когда я вдруг осознал некоторую, скажем, эксклюзивность, непохожесть ни на что той силы, которой меня продолжало к тебе тянуть.