33 несчастья доктора Маккоя

      От Пашиных грустных глаз нигде не спрячешься. Куда ни сунься в поисках тишины и покоя — обязательно наткнёшься на тяжело вздыхающего Чехова. Вот же гадёныш. Притворяется. Бдительность усыпляет.        Милый обман Маккой разгадал практически сразу. Как Чехов начал к нему в медотсек без всякого повода таскаться, так всё и стало ясно. То ему, видите ли, на какую-то аппаратуру взглянуть захотелось — якобы из чисто научного интереса, то у него болит одно, пятое, десятое, то и вовсе — «Доктор Маккой, я жить-то буду?». В последних двух случаях Леонард симулянта выгонял сразу же, обещая, что если Паша не прекратит дурака валять, то медик ему понадобится уже по-настоящему. Ну, мало ли. Всякое ведь случается. Особенно с теми, кому всё неймётся.        — И от этого контейнера подальше отойди, — добавил тогда Маккой, коротким кивком указывая на небольшой контейнер с наклейкой «Не вскрывать». — А то обидно будет — вот так…       И с садистским удовольствием, скрывая злорадную ухмылку, он наблюдал за тем, как Чехов косится опасливо на контейнер и — от греха подальше — делает пару шагов в сторону. А потом и вовсе из медотсека ретируется. Паше, конечно же, необязательно знать о том, что в контейнере нет ничего, кроме нескольких образцов растений с одной неинтересной, почти что мёртвой планеты. Потому-то и «Не вскрывать» — жаль угробить редкие экземпляры.        И если бы это срабатывало каждый раз, то Маккой хоть всё бы такими контейнерами заставил, пусть и сам бы от ругани устал, постоянно об них спотыкаясь. Оно бы стоило того, чтобы оставаться в гордом одиночестве. Но, увы, Чехова так просто не отогнать. Он побоится немного, для приличия даже взгрустнёт, завидев очередную преграду, а потом опять притащится. И продолжит терроризировать печальными вздохами, глядя на Маккоя, как на какое-то божество. Будет пытаться завести бестолковый разговор.       — Знаете, как у одного русского классика было… — начинает Чехов очередную операцию по захвату чужого внимания, но Маккой поворачивается к нему, желая поскорее вернуться к своим драгоценным образцам, и жестом просит помолчать.        Потом к жесту великодушно добавляет: — Про классика, скорее всего, не знаю. Но зато знаю, что есть одна поговорка. Как же там?.. ах, да. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. И в десант постоянно не просилось.        Чехов сначала хмурится, выдумывая достойный ответ, но на ум, как назло, ничего не приходит. Его лицо принимает выражение вселенской обиды. Совсем детское выражение.       — Вы — язва, доктор Маккой, — наконец, произносит Паша, огорчённый, но всё ещё готовый действовать. — И про десант — враньё.        Маккой устало трёт переносицу и Чехова из медотсека выставляет. В самом прямом смысле этого слова. Разворачивает за плечи и подталкивает к выходу — на тот случай, если Паша уже умудрился забыть, где это. Чехов возмущается, говорит, что у него вдруг «в спине стрельнуло», и требует квалифицированной медицинской помощи. Маккой закатывает глаза — с Пашей можно почувствовать себя строгой матерью, которая заставляет своё ленивое чадо идти в школу вопреки притворному нытью о якобы внезапно возникшей головной боли.        — Молодой ещё, чтобы на здоровье жаловаться, — назидательно произносит Леонард.       — Ну, конечно, — себе под нос бурчит Чехов, уходя прочь. — Только из-за того, что слишком молодой, и выгоняете.       Маккой делает вид, что ничего не услышал, и с облегчением возвращается к работе. Правда, работа потом идёт так себе — пропадает всяческий настрой, и хочется напиться. А через пару часов в медотсек заваливается Джим Кирк. С бутылкой. В конце концов, хороший капитан всегда знает, что нужно его экипажу.       — Это что? — Маккой морщится, принюхиваясь к содержимому бутылки. — Где купил? Впрочем, неважно. Лучше вылей. Я хороший врач, но не волшебник, чтобы после этой дряни спасти твою печень. Я это выброшу.       — Для людей оно безопасно. Вот вулканцы… вулканцев, говорят, срубает мгновенно. Девчонка в баре рассказывала историю, как один вулканец отплясывал у них три часа безостановочно, а потом пошёл обниматься со всеми. Правда, утром пришлось вызывать медиков… ох, Боунс, ты себе решил оставить? — спрашивает Джим, наблюдая за тем, как Маккой, почему-то вдруг передумав избавляться от бутылки, прячет её в маленьком шкафчике со своими алкогольными запасами. Вместо реквизированного достаёт своё, проверенное, благоразумно захваченное с собой ещё на Земле.        — Да. На чёрный день, — невозмутимо отвечает Леонард и ставит перед Джимом другую бутылку, умалчивая тот факт, что «чёрный день» в ближайшем будущем случится не у него, а у одного остроухого гоблина, если этот самый гоблин ещё хоть раз устав процитирует.       — Вон, на пару с Чеховым распей, — советует Джим, многозначительно подмигивая. — Хотя, — его энтузиазм тут же разбивается об кислую мину Маккоя, — иногда мне так хочется парню сказать, чтобы шёл гулять и развлекаться. Я в его годы…       — Ты в его годы — плохой пример. Хотя я, как врач, удивлён и заинтересован механизмом, который позволил тебе пережить все эти возлияния. Нормальные люди, Джим, от такого количества спиртного умирают. И если ты завещаешь своё тело науке, — мало ли, какой инцидент, — то академики, вероятно, откроют секрет вечной молодости.        Джим смеётся. И спешит разлить хороший земной коньяк по рюмкам, которые запасливый Леонард к этому моменту уже вытащил из своего волшебного шкафичка. Маккой надеется, что обойдётся без всяких разговоров. Но когда же ему так везло? Да и если бы Джим не нёс всякую чушь, то Леонард забеспокоился бы, решив, что того поразила какая-то неизвестная болезнь. Скорее всего, неизлечимая.        — Кстати, раз уж я вспомнил Чехова… — после третьей рюмки заводит старую песню Кирк.       — Надо же, ты всё ещё помнишь членов своего экипажа. Непорядок. Мало пил, Джим, мало. Стареешь.       — Да-да, — отмахивается Джим, и у него такое сосредоточенное выражение лица, что Маккою кажется, будто он действительно слышит скрип ржавых шестерёнок. — Чехов… точно, Чехов! У тебя тут постоянно крутится, — он спешит налить себе ещё рюмку. — Обычно сюда никто добровольно не заходит. Я — исключение. Я уже привык и к яду адаптировался. Но знаешь, когда в десант идём, все сразу говорят: «Капитан, если со мной что-то случится, то не несите меня к доктору Маккою — лучше уж так погибнуть, в бою, чем быть съеденным». А Чехов сам приходит. И даже не боится, что ты его сожрёшь.       — Заткнись, Джим, — вяло отмахивается Маккой.        Кирк уже приоткрывает рот, чтобы выдать порцию философии, сопровождающую каждую их совместную попойку, но вовремя решает обойтись без этого. Потом ведь всё равно придётся к Леонарду обращаться. И не хочется, чтобы только что рассказанная байка стала реальностью. Так что Джим мужественно терпит. И пьёт ещё. После чего они, дойдя до нужной кондиции, всё-таки переходят к беседам о вечном.       — Нет, нет, ещё раз — нет! — горячо возражает Джим, мотая головой. — Этот подход обречён.       — С чего это вдруг? Водку с пивом мешать, значит, очень перспективно, и лезть с кулаками на пятерых громил — тоже, а быть реалистом и верить только в то, что видишь сам, — нет?       Наступает та самая стадия спора, когда оба его участника уже едва-едва могут вспомнить, о чём, собственно, изначально шла речь, но всё равно продолжают что-то настойчиво доказывать. Просто из желания противоречить и возражать. Джим даже вскакивает со своего места, при этом опасно качнувшись куда-то в сторону и вовремя ухватившись за край стола.        — А я тебе говорю, что иногда нужна вера. Не в какую-нибудь мистическую хрень, а, предположим, в людей. В людей верить надо, Боунс. Не во всех, разумеется, но есть те, что вполне заслуживают веры, — Джим поднимает сонные глаза на Маккоя. — Например, тот же Чехов. Он большего заслуживает, чем твоё фырканье.        — Кому-то надо проспаться.       — А кому-то — провериться на зрение. У меня появляются некоторые сомнения на этот счёт. Сколько пальцев видишь? — и перед Леонардом, запасшимся порцией здорового пофигизма, медленно проплывает пятерня Джима. — Вцепился в возраст, и теперь себя этим держишь. Хочешь, чтобы всё дело было в Чехове — посмел, видите ли, родиться поздно, и не признаёшь того факта, что просто боишься кого-то полюбить вместо своих пробирок.        Маккой слушает молча, не возражая и не перебивая. Понимает — всё это глупости, а Джим — придурок, который любит напрасно чесать языком. И нет, он ни в чём себя винить не станет, потому что Чехову в любом случае было бы лучше найти себе другую причину для сердечной боли. В его возрасте это совсем просто. Переболеет — забудет. А если болезнь всё же окажется тяжёлой, то… что ж, Леонард ничем не поможет — он на других недугах специализируется. Медицина тут бессильна.        — Иди уже, — произносит Маккой спокойно, видя, что свой запал Джим уже растратил. — Заснёшь здесь — никто тебя к постели не потащит.        В глазах у Джима прямо-таки искрится известное «Ты что, серьёзно?». Он качает головой — Маккой безнадёжен. Будет упрямиться и стоять на своём, пока не выяснится, что и стоять-то уже не на чем. Благо, Чехов не перестаёт пытаться (на следующий день он приходит опять, с каверзными вопросами и с искренним желанием растормошить Маккоя). И когда Леонард обнаружит, что под ногами — пустота, Паша сумеет его поймать.