Сказки Соловьёвки

«…главное, чтобы у меня лицо от улыбки не потрескалось», - думал Лись, старательно вытирая следы осенней истерики о ветхую тряпицу, брошенную к порогу чьей-то безразличной рукой. Кроссовки от сырости словно бы разбухли и стали неуклюжими – какие-то гусиные лапы, а не нормальные человечьи ноги. К ним прилипло несколько упрямых липовых листочков, всеми силами старающихся не остаться на тряпице, а проникнуть в здание на обуви. Через пару минут шарканья Лись сдался и вошёл как есть. Канонически обязательные апельсины в авоське глядели на Лися нагло-насмешливо, толкались своими шершавыми боками в надежде сбежать через ячейку пленившей их сетки. Лисю мельком подумалось, что апельсины напоминают крупную икру, и он тут же задумался над тем, какая рыба могла бы такую метать. Именно этот вопрос он и задал первым делом Принцу, который, как всегда, сидел на широком и щелястом подоконнике в холле второго этажа. В одной руке сигарета, в другой – щербатая чашка чая. - Это рыба-октябрь, она обитает в заброшенных фонтанах безымянных парков, - Принц легко выдохнул этот ответ вместе с горьковато-кофейным дымом, после чего вежливо прибавил, - кстати, здравствуй. - А какая она, эта рыба?.. – завороженно вопросил Лись, тоже забираясь на подоконник и ставя пятки в слегка отсыревших полосатых носках на приятно горячую ребристую батарею. Ступни слегка словно бы покусывало от жара, и можно было воображать, будто учишься танцевать на углях. Пустые кроссовки остались стоять внизу, раззявив влажные тёмные рты, отороченные усами шнурков – два голодных сома. - Как карп кои, только вместо чешуек – осенняя листва, - Принц выдохнул вновь, пощёлкивая по тонкой сигарете, чтобы стряхнуть пепел, и указал ею на кроссовки Лися, - о, ты как раз притащил на подошвах несколько штук… наверное, в здешний фонтан лазил, за цитрусовой икрой? У тебя её полная авоська. Лись, уличённый, только смущённо засопел. По пути через вздыхающий и шелестящий липовый парк он действительно завернул к заброшенному маленькому бассейну, выложенному потрескавшейся сине-зелёной плиткой, с чугунной чёрной чашей, обвитой змеем. У местных обитателей это наследие страны Советов именовалось «Тёща кушает мороженое», но Лисю змей своей добродушной мордой напоминал Удава из мультфильма про тридцать восемь попугаев. И Лись всегда подходил погладить его по чуточку курносому чугунному носу… а вот рыбу-октябрь он никогда в фонтане не видел. Видимо, она хорошо маскировалась. Но ничего… Лись терпеливый. Он её подкараулит, чтобы с замирающим сердцем едва коснуться кончиками пальцев шелестящей спинки из круглых, золотисто-жёлтых липовых листочков… - Некстати, - заметил Принц, слегка отсутствующе созерцая сквозь сизоватый дым смущённо-довольную физиономию Лися, - не бросал бы свои кроссовки без присмотра. Тут водятся стреконожки, и ты даже глазом моргнуть не успеешь, как они живо облюбуют твою обувь, разведут там своих полупрозрачных детёнышей и будут кормить их обрывками телефонных разговоров и пустыми пакетиками от сахара… Ты им потом попробуй объясни, что это не уютная семейная норка, а твои кроссовки, и что без них тебе не уйти отсюда, потому что осень щедро развела густую умбру земли тусклым затяжным дождём… «А я, может быть, и не хочу уходить отсюда, - подумалось Лисю, - а хочу остаться здесь, с тобой, чтобы читать по вечерам толстенную книгу с какими-нибудь странными сказками, словно из иного мира, или нашего цитрусового Фрая, и чистить тебе апельсины – икру рыбы-октября. Чтобы бегать через чёрный ход в ларёк за сигаретами, которые здесь разрешено курить только тебе, потому что ты – Принц. Чтобы быть твоим Ловцом Снов, не давая сочащимся страхом смерти кошмарам даже близко к тебе подходить. Чтобы слушать тебя, вбирать каждое слово кожей, прятать внутрь. Ведь нет ничего слаще твоих слов». Но он ничего не сказал, отвернувшись к окну, дохнув на стекло и нарисовав на нём карпа кои с листвой вместо чешуи, который из-за неумения Лися рисовать получился похожим на инфузорию-туфельку из учебника по биологии. Лись знал, что такие вещи рядом с Принцем даже мысленно произносить опасно. Может быть, когда-то давно, когда он ещё был Маленьким Принцем в длинном белом шарфе и летал от звезды к звезде, с детским удивлением глядя на мир, он бы погладил Лися и улыбнулся ему: спасибо. Но годы странствий и лишений пропитали его волосы кровью и ржавью, подарив им цвет палой кленовой листвы, а пули немилосердных истин продырявили грудь. Своё искалеченное сердце Принц вырвал из-за слишком непрочных рёбер и спрятал под корнями баобаба на родной планете – чтобы никогда туда уже не вернуться. А в груди у него теперь росла роза. Ржаво-рыжая, как и волосы Принца, мёртвая роза. Конечно, Лисю было бы не под силу сформулировать это всё столь элегантным образом – он вообще не очень складно говорил или писал. Но образы в его вечно растрёпанной, как воробьиные перья, голове возникали именно такие, пусть и не облечённые в слова. И всем своим нутром Лись чувствовал: нельзя с Принцем говорить о том, что случается между людьми, порой помимо их воли. О том, что случилось и с ним, Лисем, тогда ещё первокурсником, когда он впервые услышал Принца через помехи «Скайпа»… - Похоже, - несколько потусторонне похвалил над правым плечом Лися склонившийся к нему Принц, рассматривая то ли туфельку, то ли карпа, который уже слегка подтаял и растёкся по краям. Дохнул на стекло, чтобы продлить жизнь этому странному существу, и нарисовал вокруг старый парковый фонтан. - Вот… так ей будет уютно. Главное, никогда не рассказывать о том, где видел рыбу-октябрь, гипсовым ударникам труда. Потому что они обитают в вечном четверге. Это их особенное наказание за лживые улыбки. Лись на этих словах невольно заслонил лицо ладонью – он знал, что всякий раз, как входит в это старое здание из красного кирпича, его озорная улыбка словно бы утекает куда-то, оставляя только мучительно изогнутые сигмой губы. Ещё на гулкой лестнице, где длинное и узкое зеркало ловило его растрёпанное отражение, Лисю всегда вспоминалась старая сентенция про поддельные ёлочные игрушки. Но он никак не мог перестать кривить рот в попытках выглядеть специально для Принца беззаботным; это был некий безусловный рефлекс. «Маленький лягушонок, - шептал себе Лись, сосчитывая ступеньки до встречи, и его сердце колотилось столь же гулко, сколь и эхо его шагов в лестничном пролёте. – Пленённый в себе же самом Гуинплен». Потом он выныривал из этого колодца нежеланий в просторный холл с кривыми от старости кирпичными колоннами, и там, на низком и широком подоконнике полукруглого окна, как обычно, сидел Принц с непременной сигаретой. Тусклый дневной свет смешивался здесь с синеватым дымом в странное марево, и подёрнутые патиной забвения зеркала уже не отражали лица – лишь слегка угловатый смазанный силуэт Лися. И это неизменно его успокаивало, почему-то… - Я никому, никомушеньки никогда не расскажу про рыбу-октябрь, честное лисье слово, - пылко пообещал Лись, прижимая к груди сжатую в кулак руку с вечно ободранными костяшками пальцев. Обернулся зачем-то на тусклые лики зеркал – немые свидетели их разговоров, они были неподвижны, как воды Коцита – и ещё раз повторил: - Никому не расскажу. Скажи, а рыба-ноябрь есть? И где водится она? Наверное, у неё чешуя, как воронёная сталь... - А глаза – как эти зеркала, - тонкая кофейная сигарета вновь совершила указующее мановение, повинуясь пальцам Принца. Он едва заметно улыбнулся левым уголком губ, тем самым выказывая своё одобрение проницательности Лися, и продолжил, - водится рыба-ноябрь в забытых озёрах, но когда на лес ложится первый снег – приплывает подземными реками в город. Выбирает себе общежитие, где студенты много курят, и остается там на зимовку. Пока лежит снег, рыба-ноябрь живёт в зеркалах умывален и питается сигаретным дымом и грустными взглядами, а по весне меняет чешую и уходит на нерест. Кто найдёт сброшенную рыбой-ноябрем чешую и коснётся ее, тот никогда больше не будет счастлив... Принц глубоко затянулся, чуть ли не вжимая кончики пальцев в собственные губы, и закинул голову назад, упираясь затылком в стену. Его лицо в жидких предвечерних сумерках было таким же бледным, как и выкрашенная белой масляной краской стена. Лись одновременно тревожно ёрзал от терзающего его следующего вопроса, и при этом невольно любовался. Принц в его глазах был самым прекрасным существом во всех обитаемых мирах. Безоговорочно и всегда, даже когда в минуты задумчивости грыз заусенцы, или кашлял, зарывшись по глаза в свой кобальтово-синий шарф, или смотрел на Лися так, словно видел первый раз в жизни. А такое случалось, если Лись расстраивал Принца своей словесной неуклюжестью и мелкими человеческими слабостями, которые Принц не считал приемлемыми... - Ты что-то хочешь спросить, - совершенно равнодушно констатировал Принц, который всё это время наблюдал за весьма красноречивой мимикой Лися, и нехотя потушил сигарету в импровизированной пепельнице из старой щербатой чашки без ручки. – Спрашивай, и мне надо будет уходить. График поменялся, я тебя не успел оповестить, приношу извинения. Но мне будет приятно увидеть тебя завтра в первой половине дня. Завтра будет сладкий дождь, и у нас получится ненадолго сбежать, если твой птичий зонт не проболтается о том, кто же за ним спрятан. Согласен?.. - Да... - выдохнул Лись, вновь сжимая пальцы над сердцем, словно рыцарь, что приносит присягу перед своим сюзереном, и кивнул. – Я приду, когда ты скажешь. Принц кивнул, принимая этот ответ-клятву, и легонько приподнял левую бровь. Лись тут же внутренне заметался под внимательным взглядом его темно-серых глаз, молчаливо ожидающих непроизнесенного вопроса, но всё-таки решился: - Послушай, а ты... ты никогда не находил на рукомойниках под зеркалами сизо-чёрных чешуек рыбы-ноября?.. Не касался их, я... надеюсь?.. Принц вначале перемигнул несколько недоумённо, а потом слегка склонился к своему собеседнику, окутывая его неповторимым ароматом сигарет и зеркал – ароматом, вечно лишающим Лися воли и заставляющим его напрочь забывать о том, как надо дышать. Почти коснулся узкими губами Лисьего уха, налившегося от такой непростительной близости пунцовым цветом, и с тихой усмешкой негромко проговорил: - Я и есть рыба-ноябрь, ты этого разве до сих пор не понял?.. Лись не успел отмереть – из бездверного проема в кривоватую коридорную бесконечность выглянула хорошенькая скуластая татарочка в накрахмаленном халатике. Кокетливо стрельнула глазами в сторону Принца и позвала его за собой: время, пора. Тот молчаливо кивнул в знак согласия и взглядом дал девушке понять: сейчас подойду, не надо ожидать меня. Лись, сползая с подоконника, вновь мельком, но искренне изумился способностям Принца к внятному невербальному выражению своих намерений и желаний. У Лися и с вербальным-то не всегда ладно выходило. - Стреконожки..! - веским тоном напомнил Принц как раз в тот момент, когда Лись поднял с пола за шнурок свой раскисший кроссовок, непроизвольно, но весьма подозрительно к нему принюхиваясь. Лись вздрогнул и потряс обувью. Внутри что-то заскрипело – чуть слышно, но с явными нотками протеста. Принц слегка меланхолично пожал плечами в ответ на устремленные на него круглые глаза замершего на одной ноге Лися: - Я же предупреждал. Они тут повсюду, сюда ведь со всего здания стекаются по телефону поговорить, в других местах связь не ловит – вмурованные живьём при строительстве в стены прорабы экранируют. В следующий раз будь бдительнее... - А в этот раз мне теперь как быть? - слегка плаксиво вопросил Лись, на всякий случай отстраняя от себя качающийся на шнурке кроссовок как можно дальше. Принц всё с тем же спартанским спокойствием ногой придвинул к себе стоявшую близ окна мусорную корзинку, полную смятых стаканчиков от кофе, и ловко, в одно движение, выудил оттуда пустой пакетик из-под сахара. Аккуратно его расправил и положил на скрипучий дощатый пол у ног Лися – точнее, у одной ноги, поскольку тот по-прежнему стоял, словно цапля посреди болота. Лись, повинуясь благожелательному кивку, столь же аккуратно опустил кроссовок рядом, таращась во все глаза и всё ещё слегка не веря. Еле слышный скрип с интонацией искреннего восторга – долетевшее снизу, с первого этажа, гулкое буханье входной двери – и пустой пакетик из-под сахара сорвался с места и был унесён в сумеречную даль коридора, то ли порывом сквозняка, то ли длинным полупрозрачным созданием с множеством ножек, что померещилось Лисю... - До завтра... - несколько потерянно сказал Лись вслед узкой спине в бело-синей клетчатой рубашке, пропадающей вслед за сквозняком и стреконожкой в изломы коридора. Он никак не мог до сих пор привыкнуть, что Принц с ним не прощается. Никогда. Вздыхая сам не зная о чём, Лись обулся и поплёлся вниз по лестнице. Улыбка сползала с его лица клочьями старой растрескавшейся краски, открывая смесь любви и печали – неразлучных сестёр, поселившихся в сердце Лися. Принц настолько явно не принадлежал этому миру, что Лись осознавал: его искренние, немного наивные чувства просто не будут поняты этим отрешенным от всего бренного существом с волосами цвета пряной октябрьской ржави и голосом, который Лись про себя именовал «чеширским». Нет смысла говорить о любви тому, кто не способен её испытывать. И всё же... всё же... надежда не желала умирать. Лись так погрузился в свои невесёлые мысли, что непременно открыл бы дверь на улицу лбом, но тут позади раздался дробный топоток балеток и звонкий оклик: - Эй, воробушек! Постой, погоди, дело есть! Лись недоумённо обернулся и обнаружил, что его нагнала слегка запыхавшаяся и ставшая от этого ещё более хорошенькой татарочка. Переводя дыхание, и попутно отдувая с носа длинную тёмную прядь, она протянула Лисю раскрытую ладонь: - Вот, возьми, он просил тебе передать! Сказал, ты поймёшь, для чего это... - Д-да... спасибо... - слегка заикаясь от смущения, выговорил Лись, и взял с доверчиво раскрытой ладошки круглую золочёную пуговку. Он понятия не имел, зачем Принц в последний момент передал ему столь странный подарок, но горячо поблагодарил хорошенькую татарочку и, проводив взглядом её белый халатик, боком вылез на улицу. Там по-прежнему густо моросило. Старый парк вздыхал, погружаясь на дно темноты, засыпая под мерный шорох мелких капелек по листве лип и поросшим мхом шиферным крышам корпусов из темно-красного кирпича. Лись постоял немного на крыльце, насупившись и засунув руки в карманы тонкой куртки, через которую его ощутимо покусывал сырой и стылый вечер, а потом, повинуясь порыву, широко зашагал по пружинящей под ногами палой листве к маленькому фонтану. Добродушный змей дремал на чаше, чуть ли не позёвывая; срывающиеся с ветвей лип крупные капли глухо стукали по дну бассейна, почти спрятанному под слоями листьев. Лись какое-то время просто сидел на каменном круглом бортике, ни о чём не думая, растворяясь в пространстве парка. А потом вынул из кармана правую руку и уронил в чашу фонтана золочёную пуговицу, подаренную Принцем. Шелестнули влажные липовые листья, выгнулась на миг между ними яркая, словно смесь охры и киновари, чешуйчатая спина с длинным шлейфом плавника, и вновь пропала – вместе с золочёной пуговицей, которыми, несомненно (а чем же ещё?) так любит лакомиться рыба-октябрь. Дома, в своем общежитии учащихся кулинарного техникума, Лись поедал свежий сочный апельсин, на вкус неуловимо напоминающий красную икру, и думал о том дне, когда на его умывальнике у зеркала окажется ненужная, сброшенная в конце зимы чешуя рыбы-ноябрь.