kiss with a fist

Все начинается с рукопожатия. В Канаде Марк успел сменить несколько школ, и в амплуа новенького даже здесь, в Сеуле, он чувствует себя довольно комфортно. Он много читал о своей — второй — культуре и в конце концов пришел к утешительному выводу: законы подростковых джунглей везде одинаковые. Он вычисляет негласного лидера еще до того, как тот вальяжно стекает с парты и подходит к нему, растянув губы в деланно дружелюбной улыбке. Когда Марк переступил порог класса, половина голов, как по команде, повернулась к этому парню — понаблюдать за его реакцией. Марк знает, что сделал все, от него зависящее: никаких украшений и выпендрежных кед, купленная в местном супермаркете канцелярия, вежливая улыбка — но не чересчур радостная, которая выдала бы с головой желание всем понравиться. Теперь — либо быть принятым коллективом, либо готовиться к регулярному буллингу. Этот парень — шепотом в спину его называют Хэчаном, но Марк готов поспорить, что это не настоящее имя, — выглядит точно так, как должен выглядеть главный злодей школы. Нового поколения, конечно: никаких цепей, пристегнутых кольцами к ремню, и хулиганского личного дела. Этот портрет Марк тоже прекрасно знает: вероятно, отличник, скорее всего, староста класса, спортсмен, комсомол и просто красавчик. Девушки нет — теперь модно концентрироваться на учебе. Друзья — только из первой пятерки учебного рейтинга. Точно такой же доводил его в последней ванкуверской школе. — Приветик. У Хэчана неожиданно высокий голос, и где-то внутри Марка селится неприятное ощущение, что он будет слышать его очень часто — и очень близко. За его спиной толпятся приятели; девочки, все как одна, перестали дышать. Хэчан протягивает ладонь, и Марк вдруг вспоминает судьбоносную сцену из Гарри Поттера, в которой отвергли рукопожатие одиннадцатилетнего Малфоя. Он знает, что должен поступить так же. Но он не главный герой подросткового фэнтези и, может быть, именно поэтому сжимает чужую руку в ответ. * К концу учебного года вся школа знает непреложную истину: Ли Донхёк + Марк Ли = лучшие друзья. В этом убеждены даже родители Марка, вернувшиеся в Торонто, — Хэчан познакомился с ними по скайпу. Да что там, об их дружбе уже знает глухая бабушка, которая номинально присматривает за Марком в Сеуле. Иногда ему кажется, что в курсе и соседи, и вечно уставший кассир в местном магазинчике, и каждый человек на планете Земля. Будь его воля, он бы разубедил в этом каждого, привел бы десяток аргументов, почему Хэчан — раздражитель, заноза, пиявка, но не его друг, только никто все равно не поверит. Они вместе все время, Хэчан даже уговорил учителя посадить их рядом, и все, что остается Марку, — радоваться, что внимание этого человека к нему заряжено положительно. А потом Хэчан заходит к нему в комнату, хотя бабушка точно не могла открыть никому дверь. Просто потому, что два дня назад ее отправили в санаторий. — Я звоню в полицию. — Марк говорит спокойно и на самом деле снимает телефон с блока. В Канаде за незаконное проникновение можно получить крупный штраф или условный срок, и он уверен, что здесь действуют примерно те же законы. — Да брось, расслабься. — Хэчан по-хозяйски падает на его кровать и театрально стонет, обмахивая себя рукой. За окном шумит зелень, июнь переплавляется в еще более жаркий июль, и Марк, вообще-то, был уверен, что у него есть пара месяцев законного отдыха от Хэчана. — Как ты вошел? Я все еще собираюсь вызвать сюда копов, бро. И он не шутит, он вышвырнет Хэчана отсюда, потому что можно нарушать личное пространство, можно чмокать его в лоб, чтобы побесить, можно пить колу из его бутылки, можно заглядывать через плечо в телефон, маньячно дыша на ухо, но врываться в его квартиру без приглашения — это уж слишком. — Вы держите ключи в почтовом ящике, потому что к вам постоянно приходят какие-то соцработники, медсестры и даже горничная. Неплохо живешь, а, Мурк? Это... прозвище. Марк ненавидит его, и Хэчан — единственный человек на планете, кому приходит в голову его так называть. А еще, кажется, он его сталкерит, и это тоже весомый повод обратиться в полицию. — Закрой дверь с обратной стороны, положи ключи, где лежали, и увидимся в школе. Сохранять спокойствие — единственный способ усидеть на этой пороховой бочке и не подорваться. За месяцы их дружбы Марк изучил Хэчана так тщательно, как будто тот был его годовым проектом по биологии, и составил целый кодекс безопасного поведения. То, что Хэчан проигнорирует любые его слова, Марк тоже прекрасно знает. И тот не подводит: согласно кивает, рассматривает плакаты на стенах и никуда не двигается. Они сидят каждый в своем телефоне до темноты — потом, наверное, Хэчану надоедает. Он уходит, не попрощавшись, но Марк уже знает, что тот вернется снова. Он прикидывает, как обосновать родителям необходимость сменить в квартире замки. * — Джисон. Марк ненавидит этот хэчанов тон, а вот Джисон то ли уже смирился, то ли действительно так рад быть в компании старших. У него в ней вполне определенная роль — услышав свое имя, одобрять все идеи Хэчана и не одобрять любое несогласие остальных. Сейчас эта тяжелая артиллерия направлена против Марка, и ему остается только вздыхать. Они снова в его квартире, теперь втроем, Джисону явно неловко, Марку неловко вдвойне — он не желает этому ребенку своей судьбы. — Донхёк. Я не хочу никуда идти. У него тоже есть и укоризненный взгляд, и надменный взгляд, и на самый крайний случай средний палец прямо в лицо Хэчану, но до сих пор все это вооружение так ни разу и не сработало. — Марк-хён, там будет весело! — Джисон даже подпрыгивает на кровати от нетерпения и бессовестно эгьешничает. Марку хочется разбить голову об стол. — Тебе-то откуда знать, ты туда даже не идешь. Остужать пыл Джисона — преступление против человечества, но, похоже, во всей их странной, стихийно образованной компании только Марк мыслит здраво. И все равно каждый раз приходится себе напоминать, что он не отбирает у младенца леденец, а оказывает Джисону услугу, возвращая его с небес на землю. И никто никогда не должен тому рассказывать, что тем же вечером сам Марк оказывается на небесах — всего на семь минут, в чужой ванной, конечно, с Хэчаном. Он не хочет знать, насколько надо быть неудачником, чтобы рандом выдал именно эту комбинацию, не хочет подчиняться правилам тупой игры, в которую и не просил играть, но, как всегда, поддался уговорам, не хочет сидеть в душной ванной с тем, от чьего общества надеялся отдохнуть хотя бы во время каникул. Свет выключается резко — перед глазами вспыхивают и затухают белые пятна. В темноте сразу обостряются другие органы чувств: Марк хорошо слышит шум голосов за двумя стенками, чувствует запах порошка и женской косметики, а еще — то, что Хэчан пьяный. И это совсем немного опасно. — Тебе разве уже можно пить? — Он забывает, что в темноте его скептически приподнятую бровь никто не увидит. Он сам не видит ничего тоже — только чувствует жар, слышит копошение совсем рядом и угадывает очертания тела. — А тебя это волнует? Комната такая маленькая, что голос Хэчана испариной оседает на коже. От него у Марка бегут мурашки — и это даже близко не то взволнованно-романтическое чувство, которое часто описывают в книгах. Ему вообще на Хэчана плевать, просто эти семь минут в раю — все равно что семь минут в клетке с неуравновешенным хищником. — Мурк, а что, если я тебя поцелую? Вот оно самое, началось. Марк дышит глубоко и размеренно — сохраняет спокойствие. Иногда он чувствует себя стариком, так Хэчан его заебал. — Ты и так меня постоянно целуешь. Скажи это кто-нибудь другой, прозвучало бы двусмысленно. Но это Марк — и это Хэчан, который на самом деле его постоянно отвратительно влажно чмокает, чтобы позлить, и в его словах нет ничего, кроме правды. — Нет, если я поцелую тебя по-настоящему. Теперь Хэчан действительно близко — Марк чувствует запах пива, клубничной жвачки и взрослого одеколона. Хэчан пугает его, берет на слабо, проверяет, как долго еще можно тянуть за нервы, пока они не лопнут к чертовой матери. Марк мог бы возненавидеть всю Южную Корею из-за одного такого, как Хэчан, но он о нем тоже кое-что знает. Поэтому прислоняется спиной к прохладному кафелю и говорит тихо, но вполне отчетливо: — Не поцелуешь. Хэчан тот еще трус — вот чего в нем никто почему-то не замечает. Через сколько-то там оставшихся минут дверь распахивается. От яркого света из коридора режет глаза, а Джено с телефоном в руках, явно готовый снимать компромат, выглядит поразительно глупо. Хэчан выходит первым и на Марка не смотрит. Это так непривычно, что заставляет поежиться. Подавить в себе желание извиниться непросто. Только вот за что извиняться, за правду? За то, что не стал целоваться со своим якобы лучшим другом? Да и с чего бы Марку этого вообще хотеть (как и Хэчану, впрочем). В итоге он остается помочь Ренджуну с уборкой — Хэчан куда-то свалил еще до конца вечеринки, а идти домой одному скучно. Продолжать игру после их раунда, первого и последнего, даже не стали — обиженный Хэчан к веселью не располагает. Марк запихивает в мусорные пакеты все, что попадается под руку: коробки из-под пиццы, пакеты из KFC, пивные бутылки (всего один блок — тусовка оказалась вполне невинной). Он не знает, почему не вытряхивает из двух кепок бумажки для игры, не глядя. Наверное, это тоже часть его невезения. И все-таки он не верит своим глазам. На всех бумажках в каждой из кепок написано только по одному имени. — Ренджун?.. Марку нужны объяснения, прямо сейчас, но одноклассник, словно почуяв неладное, сбежал во двор вываливать мусор в баки. Марк машинально распихивает чертовы бумажки по карманам и почти бежит домой — его подгоняют досада и злость. Он сам толком не понимает, на кого и за что злится, но жалеет, что ранее отказался от пива. Понимать, что тебя развели, на трезвую голову как-то не очень. Злость не утихает даже под утро, а ночной ветерок в окно обещает не прохладу, а риск простудиться в разгар лета. Марк, в принципе, и не против. Он пишет Хэчану: ты идиот. Это первое исходящее сообщение в их смс-истории, но Хэчан не отвечает, и больше до конца каникул они не видятся. * Это последняя вечеринка лета — Джисону даже не приходится применять свой-знаменитый-взгляд, чтобы заставить Марка пойти. Сам Джисон, кстати, идет тоже — его родителям торжественно соврали, что на ночевку к Марку. Клятвенные обещания не пить, не брать из чужих рук леденцы и таблетки, не целоваться с девочками (и с мальчиками, естественно, тоже) сделали свое дело — Марк дал добро при условии, что не позже трех они действительно поедут к нему домой. У бабушки он даже не стал спрашивать разрешения — ей всегда удивительно все равно, и иногда он не уверен, что она вообще понимает, кто живет в ее гостевой спальне. Вопреки ожиданиям, весь август Хэчан не маячил на горизонте — скорее всего, обижался. Это их первая встреча с той вечеринки, и почему-то Марк думает, что все будет как-то не так. Картины в голове противоречат одна другой: он ждет и язвительных колкостей, и игнора, и осунувшегося, осознавшего свою неправоту Хэчана, и слезы радости от встречи (ладно, это уже немного перебор, но все-таки). На деле ничего из этого не сбывается: Хэчан все такой же, только более загорелый и похудевший в лице ровно так, как надо, сгребает его в объятья, тычется носом в щеку, орет, и снова от него отдает каким-то ядреным одеколоном (ну или он вылил на себя половину флакона). Он вообще ни одним микрожестом не дает понять, что между ними что-то было не так, и Марк склонен ему поверить. В этот раз собираются у Сычена дома. Он приехал в Корею одновременно с Марком, но в качестве студента — и до сих пор непонятно, почему тусуется преимущественно со школьниками. Поговаривают, что Ченле — его кузен, а кто-то утверждает, что лучший друг Сычена — ренджунов старший брат. Сам же Марк думает, что все несколько проще: оказавшись в чужой стране без знания языка, Сычен чувствует себя беспомощным, и периодическое покровительство младшим — что-то вроде терапии для его эго. Все это, впрочем, неважно. Сычен из богатой семьи, и на сеульскую квартиру его родители не пожалели денег. Здесь даже есть второй этаж, а у Сычена к тому же — ключи от крыши. Лестница нравится Марку больше всего, и он присваивает себе нижние ступеньки, все-таки прихватив бутылку пива. Здесь не так душно и хорошо видно восторженного Джисона, который, к его чести, пьет только сок и не пытается нарушать запреты. Пару раз к Марку подсаживается Хэчан и слишком громко болтает, но быстро отчаливает, и первая часть вечеринки проходит просто прекрасно. Просто прекрасно — до тех пор, пока какой-то в стельку пьяный однокурсник Сычена не врезается в торшер и не роняет его на Марка. Все случается неожиданно и пиздецки глупо: одно мгновение, и вот чувак лежит в отключке под ногами, висок взрывается болью, а на новенькие светлые джинсы падает первая капля крови. Кто-то оборачивается на грохот, кто-то не обращает внимания, а целовавшаяся неподалеку парочка на всякий случай включает на телефонах камеры. Марк зажимает пальцами рассеченную бровь и немного истерично смеется. Неприятно это осознавать, но первым делом в толпе он ищет взглядом Хэчана. Тот в самом дальнем углу большой комнаты, он даже не слышал шума за громкой музыкой, приобнимает какую-то девочку, кажется, симпатичную, и распускает флюиды своего обаяния, как павлиний хвост. И наконец все так, как должно быть. Джисон появляется из ниоткуда, охает, вытаскивает хохочущего Марка из-под торшера и мстительно пинает пьяное тело. Это так странно, что он такой маленький, но такой сообразительный и заботливый. Марку вдруг становится до слез стыдно, что он позволил уговорить себя взять Джисона сюда, да еще и испортил ему первую в жизни настоящую вечеринку — тащить его, окровавленного и пьяного, в спальню Сычена пятнадцатилетний ребенок точно не должен. Тихая, темная и прохладная от кондиционера комната кажется настоящим раем. Вот именно здесь, а не в ванной Ренджуна Марк готов провести семь минут и даже намного больше. — Иди-иди, все в порядке. — Марк пытается отпихнуть от себя пакет со льдом и какую-то белую (уже в красную крапинку) тряпку. Через пару часов они поедут домой, а пока Джисон имеет полное право наслаждаться жизнью. И Джисон слушается — не потому что ждет повода сбежать от все еще хихикающего Марка, а просто потому, что привык слушаться. Кажется, что вот сейчас, в тишине и уединении, станет лучше, но дверь открывается снова, и это уже не Джисон. Хэчан выглядит злым, и Марк предупреждающе качает головой (каждое движение отдается приличной болью). Он не готов сейчас ни спорить, ни выслушивать насмешки. Он, вообще-то, здесь жертва. Но кажется, что Хэчан злится не на него. Он вообще теперь выглядит больше обеспокоенным, чем сердитым, забирает у Марка лед — что просто невероятно, молча — и тишина между ними впервые становится неловкой. Если подумать, благодаря Хэчану у них было много странных моментов, иногда Марк боялся его, но тот всегда был простым и понятным, а это молчание все как-то вдруг усложнило. — Ты идиот, — цитирует он сообщение Марка, и сейчас самое время праведно возмутиться. — Если что, торшер на меня уронил какой-то пьяный мудак. — Не надо было там сидеть — не пострадал бы. Отчитывающий его Хэчан — зрелище довольно абсурдное. И Марку хочется ему об этом сказать, но он боится, потому что сейчас все еще происходит что-то странное. Ему неуютно, хочется разогнать этот сгустившийся над ними воздух, как дым — рукой, и Марк почему-то шепотом предлагает Хэчану вернуться к той девочке, которая его, очевидно, ждет. — Да к черту ее, я останусь с тобой. Это звучит как-то совсем уж прямолинейно, хотя Марк и не понимает толком, для чего, и ему хочется вытолкать Хэчана за дверь теперь даже больше. А тот, словно почувствовав чужое настроение, мгновенно становится снова дурным и привычным и тянет тоненьким голоском: — Поцеловать, где болит, Марки? На этот раз средний палец срабатывает — Хэчан его никуда не целует, только убирает лед и размазывает розовую подтаявшую воду Марку по щеке. Так заканчивается его лето: с засохшей на джинсах и на лице кровью, с уснувшим под утро в его кровати Джисоном, с Хэчаном, который вызвался их проводить, а уходить отказался. На следующий день, заклеивая пластырем бровь, на которой теперь точно останется шрам, Марк опрометчиво допускает мысль, что год в выпускном классе может пройти неплохо.