kiss with a fist

Последний учебный год начинается с прихода новенькой — такой же, каким недавно был он. Ее зовут Хина, она из Осаки, но на корейском говорит на порядок лучше Марка, когда тот только пришел, и, кажется, тоже меняет школу не в первый раз. Он сразу замечает в ней это — их роднит не только то, что они здесь наполовину чужие. Хина не пытается быть навязчивой, но и не закрывается, отвечает на вопросы без раздражения и не нагоняет вокруг себя атмосферу таинственности. Ее сажают прямо за Марком; он оборачивается, чтобы дать ей понять — она тут не одна такая, и видит ручки с тетрадями из того же супермаркета, где он покупал свои год назад. Он не может сдержать улыбку. Это, наверное, вознаграждение ему за Хэчана — встретить адекватного человека с теми же проблемами и, возможно, даже мировоззрением. Хэчан же на новенькую внимания не обращает — ровно до тех пор, пока не замечает интерес Марка. Если бы он только предвидел, что все будет так, никогда бы к ней не повернулся. Не улыбнулся. Не кивнул. Но на первой же перемене они заговаривают, и это какая-то удивительная, давно забытая легкость общения с незнакомым человеком, когда некоторые вещи можно даже не говорить вслух. После Хэчана, с которым всю последнюю неделю творится что-то неладное, это как глоток свежего воздуха. Марк все еще его лучший друг, и он все еще не знает, что Хэчан, в котором никогда не было склонности к насилию, вытащил того пьяного студента на улицу и ударил так сильно, что сломал ему нос. Пока он понимает только одно: Хэчан за несколько дней стал дерганным, более резким, более требовательным. Он всегда любил доставать Марка, и его подколы — часть ежедневной рутины, к которой тоже можно привыкнуть, но теперь они будто наполнились беспричинной злостью. Однажды он толкает Марка локтем так сильно, что тот врезается в шкафчик и не разговаривает с Хэчаном до конца учебного дня. Он хотел бы и дольше — но Хэчан опять проникает в его квартиру без приглашения, запрыгивает на подоконник, уронив учебники, и канючит нупрости до тех пор, пока Марк в тысячный раз не показывает ему тот самый палец. На этот раз он означает прощение, и Марк уверен, что сейчас, получив свое, Хэчан свалит. Но тот, кажется, использовал извинение только как повод задать интересующий его вопрос. — Она тебе нравится? — Кто? — Японка. Марку не нравится вопрос. Во-первых, потому что внимание Хэчана к Хине — последнее, чего бы он хотел. Сейчас, по прошествии года, Марк склоняется к мысли о том, что связываться с Хэчаном было себе дороже: лучше бы тот пару месяцев его травил, потом все равно бы переключился на что-то более интересное. Во-вторых — это не его, Хэчана, дело. Марк так и говорит; спокойно, но твердо. Они знакомы всего лишь пару недель, и, наверное, Хина ему немного нравится, но портить их классное общение такими заморочками как-то не хочется. — Значит нравится. Хэчан все понимает правильно и даже спрыгивает с подоконника. Он учуял то, что ему нужно, и Марк с трудом удерживается от просьбы ее не трогать, потому что прекрасно знает: попросит — обязательно тронет. — Вали уже домой, Донхёк. Мне еще уроки делать. Марк знает, что настоящее имя Хэчана страшно бесит, и если он его так называет, это вполне определенный сигнал к тому, что чье-то терпение вот-вот лопнет. То, что Хэчан уходит, не пререкаясь, само по себе странно, но Марк слишком устал его анализировать. Он вообще устал — и все чаще ловит себя на мысли, что скучает по тому незнакомому Хэчану, который явился ему всего лишь раз и молчал, когда это было нужно, и был заботливым, и в его темных глазах было что-то противоположное обычному ехидству. Ночью Марк на всякий случай отправляет Хэчану второе сообщение за все время их дружбы: она мне не нравится. Марк надеется, что смс, до которых он снисходит лишь в исключительных случаях, этого идиота убедит. * Ему хватает секунды, чтобы понять: что-то не так. Обычно аккуратно сложенные учебники Хины разбросаны по всей парте, и сама она улыбается не так, как обычно. Машет рукой — движение нервное, скованное. Марк не сыщик, но два плюс два сложить может. На сидящего через проход Хэчана он даже не смотрит — незачем. — Эй, что случилось? Хина отводит взгляд; глаза влажные, на левом смазалась тонкая стрелка. В остальном визуально с ней все в порядке, а значит ответ кроется под учебниками, в которые она намертво вцепилась побелевшими руками. Марк скидывает их на пол — пусть это грубо, ему плевать. Не то чтобы он ожидает увидеть что-то конкретное, но только не горящее через всю парту, написанное на английском, как будто специально: Ш Л Ю Х А. Учитель впервые задерживается так вовремя. Хэчан со своего места улыбается во все тридцать два и приподнимает бровь. Здесь не нужны ни расследование, ни презумпция невиновности; Марк тащит его за дверь, не дыша от злости, а Хэчан, который незаметно догнал его по росту, даже не думает сопротивляться. В туалете воняет хлоркой — только что убирались. Неловко будет залить чистый пол кровью, но Марк сейчас разобьет Хэчану лицо и будет тысячу раз прав. А тот словно только этого и ждет. Не выворачивается из рук, тяжело дышит и улыбается так широко, как это вообще возможно. — У тебя нет доказательств. — И это главное доказательство. Марк бьет его прямо в лицо, и еще раз, и еще, но он идиот, если подумал, что Хэчан ему не ответит. Странно, что не ударил в разбитую бровь — рана бы открылась с одного тычка. — Ты просто свинья. Ему вообще не хочется ничего говорить, слова застревают в глотке каленым железом, хочется только разбить голову Хэчана об унитаз и утопить его в нем, повторяя, какой он мудак и как его достал. Ну почему, почему он докопался именно до него? Зачем было трогать хорошую девушку, которая не при чем? Он даже не знает, что именно породило в нем такую черную, страшную злость, но она душит его напополам с обидой: мудак был мудаком и остался, и нельзя было даже на секунду допускать обратное. Нырнув с головой в сожаление, Марк только сейчас замечает, что их драка как-то заглохла, а чужой захват больше похож на объятие. Хэчан и правда прижимает его к себе и смеется разбитым ртом прямо в ухо, и смех у него до того счастливый, что Марк, опомнившись, бьет снова, стараясь попасть по ребрам, он бы их все до одного сейчас переломал. Это их первая драка. И через секунду после нее — первый осознанный поцелуй. Марку кажется, что его снова огрели торшером, — тот же эффект неожиданности, вспышка перед глазами и рвущийся наружу нервный смех. У него во рту чужая кровь, и он, наконец, вырывается из бульдожьей хватки, сплевывая Хэчану под ноги. — Ты, блять, поехавший? Произошедшее после он почти не помнит. Ни как оттолкнул, ни как собрал вещи и сбежал из школы посреди урока, ни как лежал потом несколько часов в кровати, загнанно дыша и запрещая себе делать глупости. Где-то на один процент он верит, что можно как в детстве — зажмуриться, зажать руками уши, и все плохое исчезнет само собой. Проблема только в том, что, закрывая глаза, Марк видит чужой сумасшедший взгляд, чувствует во рту фантомный металлический привкус — и ни о чем больше не может думать. После случившегося они не видятся неделю, потому что Марк притворяется больным и все семь дней сидит дома, играя в игрушки и переписываясь в фэйсбуке с немногочисленными канадскими друзьями. Чтобы Хэчан к нему не пришел, он подпирает дверную ручку стулом — бабушка все равно опять на каких-то оздоровительных источниках. Но никто не пытается выломать дверь, не кидает в окно камушки и не атакует его сообщениями. А Марк не знает, что ему сделать, чтобы Хэчан отвалил насовсем или стал тем, кто был с ним в ту ночь в спальне Сычена (он даже не понимает, чего больше хочет). Хэчан ведь потом сам забрал из чужой гостиной Джисона, одел Марка в свою толстовку, чтобы спрятать под капюшоном ссадину на брови, и уснул под утро в неудобном, слишком маленьком для него кресле. Почему он всегда не может быть вот таким? * В школу все-таки приходится вернуться — Марк даже попросил родителей забрать его в Канаду, но получил только нотации о том, что в выпускном классе снова переводиться — плохая идея, с какой стороны ни посмотри. У Хэчана под глазом желтые пятна рассасывающегося синяка и выговор в личное дело — об этом, захлебываясь шепотом, сообщает в столовой Джисон. Он за Хэчана искренне переживает, и почему-то только сейчас и от него Марк узнает море подробностей: что тот собирался поступать в медицинский, что на него давят родители, что этот выговор — большая проблема, но в директорском кабинете он ни слова не сказал про Марка. Становится как-то паршиво. Джисон, конечно, ни на что не намекает, но по всему выходит, что Марк — образец дерьмового друга. Сколько бы он ни отрекался от Хэчана, он все-таки к нему ближе всех, даже если ставит себя в качестве друга в кавычки. Он никогда не был у него в гостях, не отвечал на смс, не спрашивал, кем Хэчан хочет быть, полагая, что его единственное призвание — раздражать других. Весь обеденный перерыв Марк пытается понять, заслужил ли Хэчан его отношение и заслужил ли он сам в свою очередь то, что сделал с Хиной — и с ним — Хэчан (шлюха — не самое страшное оскорбление в старшей школе, но то, кто и как именно это сделал, почему-то задевает так сильно). Сегодня, видимо, не его день — внятные рассуждения как-то не клеятся. На последнем уроке Марк закатывает глаза и пересаживается обратно к Хэчану — с утра он отсел к окну на место болеющей одноклассницы, проигнорировав вялое возмущение учителя. Хэчан выглядит сбитым с толку. Он, кажется, впервые не знает, как реагировать на действия Марка. Может быть, потому что Марк впервые делает что-то сам. * Их перемирие похоже на тонкий лед: вот-вот раскрошится, но ты еще не понимаешь, где. Вдруг присмиревший Хэчан старается вести себя сдержаннее, Марк помогает ему с профильной математикой. Иногда он приглашает его домой по-человечески — со звонком в дверь, а не кражей ключей из почтового ящика. История с дракой и надписью на парте постепенно забывается за новыми событиями и школьными сплетнями, и ошибки Марка ничему не учат: он с готовностью поддается иллюзии спокойствия, о которой мечтал с той самой самой ночи дома у Сычена. Где-то на задворках сознания все время маячит удивление: он же о Хэчане вообще ничего не знал, ничего у него не спрашивал. Оказывается, он неплохо поет, и Марк даже играет ему на гитаре кое-что из своего, слепленного из кусков чужого — просто ради забавы. Хэчан говорит, что Марк классно миксует — если подумать, это первый комплимент от него, не считая выдохнутого на ухо «ты красивый», когда Хэчан еще пытался его смущать бесцеремонным поведением. Марк не считает себя ни красивым, ни потенциально талантливым, и Хэчану он верить не собирается, но слышать такое все равно в глубине души приятно. Он снова попадается в ту же ловушку: ведется на другого Хэчана — спокойного, интересного, заинтересованного в нем не только как в мягкой игрушке, которую можно трепать и таскать за собой повсюду. * Они в тысячный раз проводят вечер у Марка (Хэчан все еще не приглашает его к себе), и у них на двоих коробка пиццы, пиратская копия нового блокбастера и пара бутылок пива. Они и развязывают Марку язык. — Ты, наверное, тогда был прав, Хина мне вроде как нравится. Она умная, и глаза у нее смешные, как у кошки. И в нашей школе точно нет никого, как она. Наверное, я ее позову на свидание. Типа того. Весь этот сбивчивый монолог, от которого у Марка розовеют уши, Хэчан слушает молча. Молча ставит на паузу фильм и так же молча уходит, забыв на кровати Марка плеер. Тот вообще не понимает, что произошло, а пиво, от которого Марк всегда смеется, наполняет его голову невесомыми пузырьками, не дающими адекватно воспринимать свои действия. Это дурацкое пиво он допивает в гордом одиночестве, и половина пиццы досталась только ему, и он думает, что Хэчан — полный идиот, раз не досмотрел такой классный фильм. * Возможно, Хина ждала, что он ее наконец куда-нибудь пригласит. Они договариваются пойти после школы в кино, и Марк представляет, как после фильма они что-нибудь поедят, пошатаются по улице, он проводит Хину до дома и, может быть, рискнет поцеловать ее на первом свидании. Это то, что должно происходить в старшей школе. Это то, ради чего придуманы восемнадцать лет. Но все идет не по плану хотя бы потому, что она целует его сама, на двадцатой минуте фильма. Марк чувствует себя дураком, потому что девчонка оказалась сообразительнее и уж точно смелее него. Она, наверное, думает, что это его первый поцелуй. Она, наверное, даже права, если только не вспоминать о том, как Хэчан в туалете прижался к его губам и рот сразу наполнился чужой кровью, и это было даже не неприятно — просто шокирующе и словно бы не в том месте и не в то время. Последняя мысль пугает. С Хиной все кажется намного уместней: от нее пахнет чем-то приятным, но не типичным девочковым, и ее ненакрашенные ресницы то и дело касаются его кожи. Это правильно, это совсем не так, как с Хэчаном, и Марк опять убеждает себя: все будет хорошо. И опять верит. * Все случается пару недель спустя. Они с Хиной не торопятся, иногда гуляют, иногда проводят время у нее, всего один раз целуются в школьной раздевалке. Что-то между ними — или извне — мешает Марку заходить дальше, и он злится на себя за это торможение, но иначе просто не может. Марк засыпает в наушниках под спортивный подкаст и только поэтому не слышит ни звук открывающейся двери, ни отборный мат. Его бабушка, спящая в дальней комнате, ничего не слышит тоже — по понятным причинам. Очень удобно, только вот не сейчас. От ощущения чужих рук на себе Марк просыпается мгновенно, пытается заорать (рот ему затыкает ладонь, пахнущая сигаретами) и чувствует, как сердце ухнуло вниз, а потом подскочило к горлу — когда в темноте он узнал Хэчана. Тот забрался к нему на кровать прямо в одежде, и вообще он весь какой-то помятый, бешеный и, видимо, сильно пьяный. От запаха чьих-то сладких духов, который на нем остался, кружится голова. — У тебя крыша поехала? Я сейчас действительно вызову полицию. Марк почему-то говорит шепотом, хотя их никто не услышит, и Хэчан отвечает так же: — Что мне сделать, чтобы ты обратил на меня внимание? Марк хочет съязвить что-нибудь про неподходящее время для бесед по душам, но Хэчан как-то опасно хватает его за руки, прижимает их и дышит совсем близко. Сейчас Марку на самом деле становится страшно — не так, как было в ренджуновой ванной или в школьном туалете, где они сначала дрались, а потом целовались. Хэчан сам не свой, и у Марка в голове крутится какое-то недоброе «доигрался». Во двор заезжает машина; полоса света от ее фар мажет по плечам Хэчана, ползет на лицо — и глаза у него сейчас совсем незнакомые. — Хэчан, свали сейчас же, ты меня понял? Спина становится влажной, дышать спокойно и глубоко получается плохо — хотя бы потому, что Хэчан давит всем собой ему на грудную клетку, и запястьям уже становится больно, и все идет куда-то совсем не туда. Марк чувствует, как бьется пульс Хэчана — до того он сейчас загнан. Хочется снова дать ему в морду и спросить, что с ним не так. А когда рука Хэчана ложится ему на шею (стоит только ее сжать...), Марк понимает, что полицию звать уже поздно — да он и не сможет. Снова накатывают злость и обида — и на Хэчана, и на себя, за то, что допустил весь этот бардак. Марк, конечно, не думает, что его собрались насиловать или убивать, но он устал, он просит: — Просто уйди. И Хэчан, естественно, никуда не уходит, только продолжает угрожающе тяжело дышать и то ли сам себя боится, то ли вообще не понимает, что хочет или не хочет сделать. Марк считает до пяти, спихивает его с себя и побольнее пинает коленом к стенке. Наутро в школе Хэчан подчеркнуто громко рассказывает приятелям, как они классно провели время на ночевке у Марка. Тот в спектакле участвовать не намерен, но почему-то не сопротивляется, когда Хэчан закидывает руку ему на плечо, не выдерживает никакой приличной дистанции, садится на его место перед началом урока, и только взгляд Хины неприятно холодит спину. Она ничего не говорит — между ними ничего такого не происходит, и, в общем-то, проблема именно в этом, но Марку об этом не сообщают. До выпускных экзаменов остается несколько месяцев, и ему кажется, что времени хватит на все.