kiss with a fist

Это тупо — искать Хэчана, который сам во всем виноват. Кто-то снял на видео, как он вытаскивал разбившего Марку бровь парня на улицу, тот написал на него заявление, и теперь Хэчана, скорее всего, исключат из школы. Марк только медленно моргает, слушая раскрасневшегося и перепуганного Джисона, и сначала вообще ничего не понимает. Какой парень, какой разбитый нос, какое видео? Кажется, что та злосчастная вечеринка была в прошлой жизни. Он вроде бы воспроизводит все эти вопросы вслух, потому что Джисон, из взволнованного вдруг ставший раздраженным, наконец рассказывает все по порядку. Почти уже незаметный шрам на брови начинает фантомно ныть — не столько от воспоминаний об ударе, сколько от переизбытка информации. Участие в этой истории Донхёка все еще вызывает одни только знаки вопроса: Марк ведь видел его с какой-то девочкой, а тот совершенно точно не видел его, увлеченный флиртом. Что вообще ему сделал тот пьяный чувак, сваливший на Марка торшер абсолютно случайно? Марк сам не понимает, почему сбивается с шага на бег по дороге в приемную директора. Он не собирается врываться туда, как в фильмах, ему вообще нечего сказать, да и палить наличие еще большего количества несовершеннолетних на той тусовке ни в коем случае нельзя. Он без понятия, как собирается оправдаться Хэчан (который, если что, неправ: Марка никто не бил, и не было нужды за него вступаться), и от идиотизма ситуации начинает злиться. Он так и сидит до конца урока под дверью кабинета, слушая приглушенные голоса: один знакомый и несколько взрослых, стремительно меняющие тональности. Первым из кабинета вылетает мужчина в дорогом костюме; Марк видит его едва ли дольше секунды, но в нем тут же угадываются хэчановские черты. Мать Донхёка выходит следом, и даже застывшая на красивом лице злость его ни капли не портит. Она отстраненно-вежливо кивает Марку и догоняет мужа, разнося по коридору эхо стучащих об пол каблуков. А Марк как-то сразу все понимает: и в кого Хэчану повезло с внешностью, и почему он не приглашает друзей домой (не стыдится дома, скорее наоборот), и как даже малейший выговор для него страшен. От его родителей веет холодом, и Марку вдруг становится совестно, потому что его — совсем не такие. Он никогда не испытывал давления, ему показывали мир, ему разрешали заниматься тем, чем он хочет, — хоть танцами, хоть плаванием, хоть робототехникой. В конце концов, его просто любили. В голове каким-то далеким эхом отдается хэчановское «Что мне сделать, чтобы ты обратил на меня внимание?». Возможно, он задает этот вопрос вообще всю жизнь. Марк все еще не до конца понимает, почему продолжает ждать, рискуя получить в личное дело очередной прогул и слушать по скайпу искреннее расстроенный, хоть и совсем не злой голос отца. Хэчан выходит в сопровождении полицейского и еще одного мужчины в костюме. Даже дважды смотреть не нужно — скорее всего, адвокат. Он хлопает Хэчана по плечу, что-то ободряюще шепчет, и только теперь они остаются в коридоре вдвоем. Донхёк, кажется, Марка не сразу замечает, а, услышав свое имя, испуганно вздрагивает. Таким раздавленным и осунувшимся Марк его никогда не видел. Он боится спросить, чем все закончилось и что ждет Донхёка. Он вообще боится еще раз открыть рот. Откуда в нем это беспокойство — стихийное, искреннее, безотносительное к его причастности — Марк тоже не знает. Он только замечает тщательное замазанное тоналкой фиолетовое пятно под глазом Хэчана, и здесь не может быть много вариантов. Синяки от его кулака уже давно сошли. — Ты подрался? Марк, кажется, забывает подумать, когда откидывает челку с чужого лба и обхватывает лицо ладонями. Хэчан от этого прикосновения весь каменеет и почему-то зажмуривается. Он отрицательно мотает головой, и второй вопрос Марку задавать уже не нужно. Хэчан — Донхёк — впервые за полтора года их дружбы смиреет и подчиняется, не пытается играть на нервах, но он все еще непредсказуем, и Марку кажется, что он держит в руках ядовитую змею. Это ощущение одновременно пугает и завораживает, а Хэчан тем временем почти перестает дышать. Марк отпускает его только тогда, когда коридор заполняется шепотками и оказывается, что на них смотрит половина школы. Кто-то с любопытством, кто-то даже с завистью. Марк вздыхает и показывает гудящей толпе средний палец — в конце концов, он тут уже не новенький, право имеет и вообще ничего интересного не происходит. Донхёк где-то за его спиной отмирает, а на следующем уроке не появляется. отстранили — телефон вибрирует входящим сообщением. Джисон, как всегда, знает больше всех. Перед сном Марк пишет Донхеку третью смску. спасибо По правде он не чувствует никакой благодарности и считает поступок Хэчана полнейшей глупостью, но, наверное, именно этих слов ожидают от настоящего друга (?). И Марк пытается. * — Знаешь, куда ты можешь пойти со своим спасибо? Звук чужого голоса (громкого, раздраженного) в собственной комнате, из ниоткуда, пугает Марка до усрачки. Он машинально хватается за стоящую у компьютера кружку с портретом Ханы Сон и едва не запускает ее Хэчану в лицо. — Я знаю, что ты не можешь проникать в мою квартиру без разрешения. Тебе было мало разборок с полицией? Марк вспыхивает за секунду, выгорает дотла, как сухая спичка, и отблески этого пламени отражаются у Хэчана в глазах. За две недели его домашнего ареста они ни разу не виделись и даже не разговаривали, и Марк опять облажался, решив, что их встреча пройдет как-то... нормально. На выпускных экзаменах, в школьном коридоре, да хоть на очередной тусовке у Сычена дома, но только не так — с незаконным проникновением на частную территорию (кажется, в тысячный раз). Фингал под донхековым глазом почти сошел, но вот спесь его никуда не делась. Он снова злой, капризный, дерганный, и это то, что Марку не нравится больше всего. Даже мысль о том, что сидеть на этой пороховой бочке осталось недолго, не утешает. Марк правда хочет ударить Донхёка тяжелой кружкой и правда почти готов вызвать полицию — его не остановит даже иррациональное чувство вины за то, что случилось раньше. Он проводит рукой по донхековым волосам просто ради эксперимента (и только чуть-чуть — чтобы снова испытать это чувство контроля, когда взрывоопасный Хэчан замирает и успокаивается под его руками). Он говорит, и тон противоречиво спокойный, почти ласковый: — Ты. Так. Меня. Достал. Хэчан, кажется, даже не слушает. Он подставляется под ласку, молчит, и его молчание — самое драгоценное в этой вселенной, потому что стоит ему открыть рот, Марк готов начать убивать. Он прикидывает, можно ли выпроводить Хэчана вот так — осторожно поглаживая по крашеным волосам, а потом все-таки обосновать родителям необходимость сменить замки и отказаться от системы ключей в почтовом ящике. — Вали домой, прямо сейчас. И когда тот, вопреки ожиданиям, не спорит, выворачивается из-под руки, послушно плетется к выходу, разочарованно улыбаясь, устало добавляет: — И в следующий раз позвонись. * Родители Хэчана не приходят на его выпускной. Об этом шепчется весь класс, и на Донхёка с искренним сочувствием смотрит даже Хина, которая за весь учебный год с ним ни разу не заговорила. Марк сегодня тоже один — но совсем по другой причине, и с утра его уже бурно поздравили в скайпе, а отец даже намекнул на Очень Большой Подарок, который может поместиться в Очень Маленькой Коробочке. Марк ничего не может поделать, но всю дорогу думает о ключах от машины, и предстоящие каникулы не омрачает даже перспектива муторного поступления. На неформальную вечеринку после школьной церемонии как-то само собой стекаются все, и Марк даже не удивляется наличию в обозначенном месте Джисона с Ченле. Он для проформы грозит им пальцем, но те еще ни разу не повели себя неподобающе, и, наверное, им позволяют зависать с выпускниками только поэтому. Очаровательные разумные дети. Марк бы правда хотел быть таким же. * — Давай сыграем? Полушепот Хэчана обжигает ухо, и Марк вздрагивает скорее по привычке: внезапные появления его лучшего друга вызывают больше нервный тик, чем испуг. Он окопался на чужой кухне с банкой черри колы и наполовину разряженным телефоном, потому что домой идти еще неприлично, а народ уже начал распадаться на группки и парочки. Плюс из другого конца комнаты на него то и дело посматривала Хина, а подойти к ней почему-то оказалось непосильно стыдно. Голос разума ехидно подсказывает: если бы она ему действительно сильно нравилась, Марку сейчас бы было на все условности глубоко плевать. Как, кажется, плевать Хэчану, который усаживается напротив и достает из кармана джинсов смятый листок и огрызок карандаша. От него пахнет чем-то крепким вроде коньяка, но выглядит он таким замученным, что Марк не решается это комментировать. Хэчан что-то старательно выводит на разорванной пополам бумажке, а потом кидает неровные обрывки в чью-то кепку с бейсбольным лого, забытую на столе. Марк соображает не сразу, а когда понимает, первым импульсом хочет выплеснуть колу Донхёку в лицо. Он знает, что Марк знает, и это даже наглее, чем тогда, у Ренджуна дома. По ощущениям с тех пор прошла как минимум сотня лет, но обида такая свежая, что перехватывает дыхание. Спросить, как он все провернул тогда, хочется до дрожи, и только гордость заставляет Марка молчать. — О, мне выпало твое имя. Какое совпадение. Между тем, чтобы врезать Донхёку или подыграть в его ебанутом спектакле, Марк выбирает второе просто потому, что это быстрее и проще. Семь минут — не так уж и много, а потом можно смыться домой. * — Мне жаль, что так получилось. Что твои не пришли. Марк говорит это по большей части, чтобы просто что-то сказать. В этот раз молчание в темноте ванной колючее и напряженное, похожее на то, что воцарилось прошлым летом в спальне Сычена, когда лед таял под пальцами, а они делали вид, что не замечают подкрашенных кровью капель. — Плевать. Донхёк хмурится; Марк почти ничего не видит, но будто кожей чувствует все его эмоции и движения. От Хэчана пахнет знакомо-незнакомо, Марк ощущает это потому, что они, как оказывается, стоят почти вплотную. Волосы Хэчана мажут по его лбу; они стали совсем-совсем одного роста. Невпопад Марк понимает, что время их заточения никто и не засекал. Время его заточения в этой странной дружбе — тоже. Хэчан ухмыляется, Марк чувствует, как чужие пальцы ложатся на его футболку, нервно сжимая ткань. Он только теперь понимает, что его поймали и отсюда так просто не убежать, что Хэчан наверняка запер дверь на щеколду и что их точно никто не хватится. Марк все еще не боится его по-настоящему, но сердце почему-то начинает стучать в горле. — Мурк, а что, если я тебя поцелую? И Марк понимает: сейчас — поцелует, и это будет не невинный чмок в щечку и не злой поцелуй, больше похожий на продолжение драки, и у него есть около десяти секунд (ровно столько длится терпение Донхёка, он знает), чтобы оттолкнуть, ударить, свалить из чужой захламленной ванной — или не отвечать на вопрос. Он отсчитывает от десяти до одного про себя; пальцы на футболке сжимаются, они такие горячие, что вот-вот обожгут. Это точно не то, что должны делать настоящие друзья, но, кажется, у них с самого начала с этим не получилось. — Мне нужно вернуться в Канаду, чтобы ты от меня отвязался? — Марк обреченно переходит на шепот, и слова смешиваются с чужим нервным смешком, который оседает на его губах, прежде чем Хэчан его на самом деле целует. — Вряд ли это поможет.

Это то, ради чего придуманы восемнадцать лет?