L.E.D.

      Я проснулся до рассвета на промокшей от пота кровати. Холодно, дико холодно. Надо прибавить отопление. Резко встал, ноги подкосились, я упал на колени и локти. Голова кружилась, сил совсем не было. Охватило холодом, да так, что зубы застучали.       Стянул с дивана накидку вместо одеяла, завернулся. Опёрся о стену. Встал. Медленно, борясь с шатанием стен, побрёл в потёмках на кухню. Хотелось пить.       Здесь было намного теплее, отпив из чайника, я забрался с ногами на кухонный уголок и снова провалился в сон.       Открыл глаза, когда уже закат освещал комнату алым. Первый день года прошёл. Нужно было собираться, работать. Хоть что-то делать. Доставки, ночные заказы. Я сполз на пол.       За унитаз держался, как за последнюю надежду. А вот ванная подвела, я всё-таки упал, ударившись о борт животом. Вырвало чем-то вязким и едким. Смыл, умылся, прополоскал рот.       Но работать был по-прежнему не годен, даже на таблетках. Снова забрался в кокон на кухне. Нужно было позвонить по десятку номеров, отменить всю работу. Телефон лежал в спальне, промокший и сломавшийся. Как и я.       Не помню, когда последний раз болел, и тут, видимо, жизнь решила отыграться за купание в мороз в реке. Ничего, просто нужно ещё поспать.       Меня пеленали жуткие кошмары, в которых птенчик был таким же беспомощным, как мать, бледным, умирающим. Так и не развернувшим подарок. Красная, зелёная, синяя вспышки. Снеговичок. Салют. Мигалки машин. Я бредил.       Очнулся кристально прозрачным, почти невесомым. Смотрел вверх, а комнату заливал матово-снежный свет. Невозможно только было дышать. Не тяжело, просто вдохнуть глубоко не было сил. Тепло. Светло. Ни страха, ни боли. Только белые лучи. И мне показалось, что мне и вовсе не нужно дышать воздухом, я могу дышать ослепляющей яркостью, цветом белизны. Я закрыл глаза, и дал свету проникнуть в себя…       …вой. Звериный, или ветра, или завывание сигнализаций вдали. Холод, обжигающий. Свет, душащий меня, заполнивший все лёгкие и грудную клетку, рвущийся наружу. Тошнота. Лицо матери, с осмысленными глазами, в сухонькой руке — белая тряпочка, источающая ядовитый свет, что убивает меня. Я не могу им дышать. Я задыхаюсь. Я не в силах выплыть, свет смыкается надо мной, как ледяная вода, в которой живут алмазные змеи, блестящие тысячами граней. Они обвивают меня кольцами, сжимают сильнее и сильнее, больше нет воздуха внутри, свет плотный и вязкий, я не могу вдохнуть то, чего нет, лишь липкая масса заполняет рот и уши, но я бы и хотел ослепнуть, так нестерпимо сияние…       …красный. Золотой. Зелёный. Медленно сменяют друг друга. Из окна на потолок падают разноцветные всполохи. Я могу смотреть только вверх, я связан и спелёнат, как новорожденный. Вдох. Выдох.       В лёгких не свет, а обжигающая боль, внутри — тупой твердый прут от рта до живота. Вдох. Крошечный, нестерпимо болезненный. Внутри хлюпает, я слышу. Выдох, с ощущением, что всё внутри слипается и хрипом.       Рядом что-то тихо гудит, и как только отказываюсь делать очередной вдох, воздух с силой впихивается в меня, раздирая и распирая грудь. Колючий воздух, не свет. Выдыхаю я на всякий случай сам. Через рот, нос забит. Шелест и хлюпанье. Хочется вырваться и крикнуть, что осознал урок, и буду сам дышать, как обычные люди, но рот словно ватой заткнут, а сверху пробка. Хочется пить, челюсть свело усталостью. Синий. Ярко-белый. Лиловый. Красный.       Мир вокруг приобретает разные оттенки. Ну как мир — потолок, край окна с жалюзи. Вот и всё, что мне видно.       Всё-таки светом невозможно дышать. Всё-таки он отверг меня, такого чёрного изнутри. Я в больнице, уж не знаю, чьими стараниями. Но страховка явно не покроет счёт. Кому, как не мне, знать, сколько стоят хотя бы сутки здесь.       Шум ночного города, притуплённый оконным стеклом. Тоненькое попискивание аппаратов, что следят за моей жизнью. Который сейчас час? Который сейчас день? Насколько плачевно состояние моего банковского счёта?       Я пытаюсь освободить одну из рук, у меня получается. Мне знакомы такого рода защёлки — их можно расстегнуть осознанно, но невменяемый пациент ни за что не справится. Отстегнул вторую, чувствуя себя неуклюжим насекомым, сел.       Ощупал лицо. Отлично, у меня во рту — трубка, к аппарату ИВЛ. Замечательно, я уже настолько беспомощен, что дышать не могу. Хотя бы никаких капельниц и катетеров в интимных местах.       За окном — зимний вечер с высоты многоэтажки, огни машин и освещённый фонарями снег. Украшенные дома. Разноцветные вспышки. Это не салют, просто на площади — огромная рождественская ель в гирляндах.       Оставаться надолго здесь нельзя. Дорого, ворох документов о доходах. Осторожно вынимаю затычки из носа, пробую вдохнуть. Но у аппарата ИВЛ другие планы. Нет, так дело не пойдёт. Осторожно вытягиваю из себя трубку, поборовшись с загубником. Я уже испытывал такое. Наверное, надо было всё-таки позвать медсестру, так как аппарат всё равно заверещал, и дежурная прибежала довольно быстро.       Увидев меня, сидящего и смущённо вертящего трубку в руках, сразу напустилась с упрёками, употребляя не очень понятные слова, такие как «интубирование» и «самостоятельная экстубация»       Должно быть, я здорово её побеспокоил. Я извинился и попросил воды. Медсестра, отключив аппарат, покосилась на меня и что-то процедила сквозь зубы. Надеюсь, что согласие. Как она при этом меня обозвала, мне было не важно. Жаловаться на хамство я в любом случае не буду. А уж задерживаться дольше положенного и вовсе не собираюсь.       Дышать было нестерпимо больно, но я очень старался. Я буду настаивать на собственной выписке, сразу же. Завтра. Я же так и не отдал подарок. Наверное, теперь придётся это сделать уже анонимно.       Сейчас боль в груди можно списать на неприятности с лёгкими. Я справлюсь. Я снова попытаюсь выжить. Больше не буду пытаться вдохнуть свет.       Если подумать о том, зачем я живу, делаю эти трудные вдохи и выдохи, то однозначного ответа снова не будет. Чаще всего мне кажется, что просто для какого-то всемирного равновесия. Не всем в этом мире уготовано быть красивыми, богатыми и счастливыми. Обычно достаётся что-то одно, или как мне — ничего. А знаешь, Вселенная, я даже рад, что кто-то в противовес богат, красив и счастлив. Или только богат и красив.        Потому что маленький мальчик, прелестный, как ангел на рождественской открытке, пихнув тяжёлую дверь ручкой, заходит ко мне в палату. Мой крохотный любимый птенчик, один вид которого заставляет всё внутри свернуться в горячую тугую спираль змеиных колец. Чудо, как оно есть.       Как всегда, взъерошенный, в свитере в полоску и вельветовых брюках, прижимает к груди пластиковую игрушку. Снеговика в нелепой шапочке. Синий. Зелёный. Красный. Нереально яркие цвета. Едва ли успевает пройти секунда, как сувенирчик лежит на боку на белом одеяле, поблёскивая глазками-пуговками. А его хозяин прижался ко мне, обвил тоненькими ручками, положил голову мне на плечо.       Я чувствую запах его просвечивающей кожи, шейка так искусительно-близко от меня, его дыхание такое громкое, а стук сердечка такой частый. Как нестерпима моя жажда, на какой же тонкой грани балансирую, прижимая его к себе и едва заметно, плавно, как бы естественно поглаживая спину. Его свитер колет мне грудь. Всё прилично. Объятие — не дольше дружеского. Пакет с вкусностями, что приносят больным. Неизменные апельсины, оранжевые надутые чудовища, и их пузатые детёныши — мандарины. У меня на них аллергия.       Птенчик не знает. Он щебечет, не давая мне ни слова вставить. У него своя версия, по которой я — герой. И не толкнул его с обрыва, а наоборот, пытался удержать. И спас. Хотя на самом деле это он мой спаситель, единственный, кто волновался за меня. Единственный, кто меня нашёл.       Забавно хмурится, кривляется, изображает жителей и моих соседей, которые отвечали на вопросы. Рассказывает, как искал в моём доме другой вход. Про бригаду помощи, про больницу.       И всё мне в этой истории нравится, всё похоже на сказку, кроме одного — любимый всё это делал в компании той самой симпатичной девушки. «Мы, мы, она…» Я душу свою злость, как могу. Нельзя больше разрушать. Нельзя больше ничего позволять змее внутри. Он здесь, со мной. И больше ничего не должно существовать. Спрошу себя ещё раз — а достоин ли я хотя бы одним воздухом с ним дышать? Я, который толкнул его с обрыва только из-за собственного эгоизма?       Но нельзя до конца убить тьму. Если понадобится, решусь. Если ситуация станет критической, я что-нибудь сделаю с этой девушкой. Пригрожу, убью, сам соблазню. Не знаю. Но не позволю. Не позволю ей украсть у меня голос любимого. Чёрные, чешуйчатые кольца внутри снова двигаются. Кажется, слышу шипение. Они питаются ненавистью и моим эгоизмом. Они растут.       Птенчик не подозревает об этом. Он вообще ни о чём не догадывается, не знает, какая опасность может угрожать уже ему, когда озвучивает свою просьбу. Он хочет дотронуться до моего шрама. Я в смятении, не знаю, что это значит, но отказать — не могу.       Закрываю глаза, чтобы не смущать его, и этот вдох боли, эта пара ударов сердца до того, как пальчики касаются моего лица — самые долгие в моей жизни. Намного теплее моей кожи, маленькие, нежные, осторожные. Дотрагиваются до лба, следуют по шраму дальше, задевая веки и ресницы, потирают мне переносицу, гладят щёку, останавливаются, отрываются от кожи. Снова повторяют свой путь, на этот раз до конца.       Настолько приятно, что почти больно, пощипывает и обжигает. И так мне нравится, что даже ноги приходится переложить, иначе палаточный городок из одеяла будет. Как будто он не лицо мне гладит, а совсем другое место.       Мягко перехватываю его руку, открываю глаза. Хватит. Иначе поднесу эту хрупкую руку к губам и буду целовать. Иначе его всего затяну к себе, сожму, словно удав, и не отпущу никогда.       Любимый кажется немного разочарованным. Ну да, шрам и шрам, ничего необычного, не светится, током не бьёт, рождественские песни не исполняет. Рассматриваю его розоватые ноготки, наверное, опять дольше, чем это нормально, птенчик отдёргивает ручку. Смущается, краснеет. И ведёт себя точь-в-точь как спугнутая птичка — собирается, произносит какие-то дежурные слова-пожелания здоровья и уходит. Я не могу его остановить. Я не здоров и не достоин. Чудо исчезает.       Топоток ножек затихает за дверью. На одеяле остался снеговичок. Чтобы я не скучал. Розовый. Голубой. Красный. Отключаю его и ставлю на столик у кровати. Свет из окна преломляется, и фигурка окрашивается в бледные оттенки. Пить хочется до сих пор, но открывать сок, который мне принёс любимый, я не стал. Слишком хорош он для моих простых желаний. И да, он цитрусовый. Вода — вот что меня сейчас устроит.       Тапочек, оказывается, мне не положено, хорошо хоть не операционный «фартук» на мне, или «ночная рубашка», а обычные больничные штаны. Встать с кровати у меня получилось сносно, хотя я едва не задохнулся, в лёгких хлюпнуло. Решил не спешить.       В коридоре, вымощенном холодным кафелем, ощущался слабый аромат. Ваниль и вишня. Так пахнет шампунь птенчика, я уверен, такой, который разливают во флаконы с изображением супергероев, чтобы детям нравилось.       Странно, в палате я совсем его не чувствовал. Любимый у меня так и не выросший ребёнок и есть. Все эти его яркие куртки, шарфы, носочки с машинками, рассказы о том, как капитан чего-то там победил какого-то там человека, а доктор овладел магией, да ещё так эмоционально.       Точно. Я остановился, придерживаясь за стену. Какой я дурак. Уже давно мог бы пригласить его в кино.       Пусть себе смотрит на свои комиксы, ест попкорн и сюрпает колой. А я могу весь фильм на него смотреть, в полумраке, на последнем ряду… Наши руки даже столкнутся, я организую, в тарелке с чипсами, и мы будем над этим смеяться, как в классике романтики. Я, правда, несколько лет как отстал, но в кино постоянно какую-нибудь фантастическую белиберду крутят. Отзывы в интернете прочитаю и найду. Хотя я сомневаюсь, что мой телефон оживёт, никаких надежд, я сам чуть не умер после такого купания.       Кулеров с водой в коридоре нет, дверь в туалет оказывается предательски закрыта. Медсестра и не подумала выполнить мою просьбу. Вечерняя пересменка персонала или элементарная лень. Перевожу дух. Вопиющий в пустыне. Хотя, скорее, угрюмо вздыхающий. Ну, в больнице же не один этаж, спущусь и выясню, как там дела с водопоем.       Явно лучше, чем раньше, в отгороженном от лестницы стеклянной дверью коридоре даже цветы в горшках и кушеточки для сидения есть. И кулер заветный. И стаканчики в нём одноразовые. И водичка холодная.       Как мало человеку для счастья надо. Напившись, я двинулся в сторону туалета, в целях профилактических мероприятий перед сном. И заметил сидящую на пуфе старушку только тогда, когда вплотную подошёл, так она сливалась со стеной своей белой одеждой и седыми волосами. Я уже хотел было ретироваться, поискать другой путь — вид полуголого меня может кого угодно напугать.       Не её. Глаза — помутневшие и неподвижные. Слепая. В руках — ослепительно-белый платочек, кусок ядовитого света. Сколько раз я желал её смерти? Плохой, очень плохой сын.       Мама меня не видит, поворачивается в сторону окна, из которого тоже видно рождественскую площадь. Да, это та же самая больница, мимо которой я проезжал не один раз, так и не навестив родительницу. Привёз — увёз. Сопроводил. Достаточно, всегда так было.       Может, подойти? Поговорить с ней? Только вот о чём? Что сказать человеку, который перестал для меня существовать уже давно?       Родственные связи, родная кровь? На помойку эту чушь. Потом всё равно отвозить её обратно в пансион. Я иду обратно по коридору быстро, едва не задыхаясь. Давно перестал что-либо чувствовать, кроме ответственности, к человеку, что способен собственного ребёнка не замечать годами. Поднимаюсь по чистой лестнице, не уверенный, что запомнил номер своей палаты.       Предоставленный самому себе, я считал остальных людей лишь опасностью. Теми, кто вторгался в мой мир. Все вокруг лишь хотели что-то у меня отнять. Мамины собутыльники и мелкие бандиты в подворотнях — деньги. Отчим хотел отнять жизнь. Хотя, сначала, конечно, хотел со мной, что называется, содомским грехом пожить. Кричал, что он знает, что я и так шлюха. До сих пор помню его силуэт в дверном проёме, как будто вырезанный из плотной чёрной бумаги, блеск выкидного ножа, оружия тру́сов и уголовников. Момент, как он бросился на меня, а мать заверещала. Это показалось мне странным, она же до этого спала.       Помню, как по лицу прошлась горячая волна, стало неудобно дышать и на глаз потекло что-то липкое. И нож звякнул об пол, и всё прекратилось. Больно почему-то так и не было. Ни рана, ни шрам на лице потом вообще никогда не болели. Наверняка повредились нервы.       Я всё же нашёл свою палату, закрыв дверь, прижался к обратной её стороне, переводя дух. Я был уверен, что шрам вообще нечувствителен, но когда до него дотронулся любимый… до сих пор голова кругом.       Поднёс руку к лицу, её осветило синим из окна. Потрогал шрам. По-прежнему ничего, у меня ногти и то лучше осязают. Наверное, этот мальчик всё-таки чудо. Всё-таки ангел Рождества.       Снеговичок всё так же таращил на меня блестящие глазки. Только вот у того снеговика, что я дарил птенчику, шапочка была бело-розовая. А у этого — радужная, в полоску. Я глубоко вдохнул и тихо рассмеялся в тишине.