L.E.D.

      Опять валит снег, причём так густо, что сомневаюсь, что можно куда-либо добраться на скутеретте. Но со стоянки её нужно однозначно забрать, талон там о-го-го. Поднимаю воротник на своей новой куртке, очень тёплой и хорошей фирмы. Её мне выдали вместе с моими вещами при выписке, ответив на все вопросы презрительным взглядом, и что «я в ней и поступил». Как и в джинсах с футболкой, ага. Знаю с кем, сочтёмся.       Поднимаю голову, разглядывая ель на площади. Праздничные каникулы, вокруг полно шумной детворы, которая иногда меня толкает. А я силюсь разглядеть сквозь снежную завесу звезду на макушке ели. Почему-то это стало вдруг самым важным. Именно в конце старого года меня всегда тянуло на воспоминания и некую сентиментальность. Это блестящее дерево казалось таким же бесконечным, как и обычная ель у нас дома, когда её в последний раз наряжали.       Вздыхаю, ловлю ртом снежинку. Нет, не разглядеть мне вершины, не узнать, какого цвета на ней звезда.       Город у нас небольшой, от больницы до стоянки, где я оставил свой транспорт, всего семь минут прогулочным шагом. Парень на противоположной стороне улицы машет мне и показывает знак «мир». Это Бек, иммигрант то ли из Индии, то ли с Ближнего Востока. Работает так же, как и я. Его анкета чуть ниже моей по популярности на сайте, хотя он и «кот». Возможно, мы бы и подружились, делить нечего, но не сошлись характерами. В накрашенных губах — тонкая сигаретка, и добро, хоть у меня просить не будет, с этим своим наглым псевдонемецким акцентом: «зигаретэ». Показываю ему «виктори» в ответ.       Оплатив совершенно грабительский счёт на стоянке, отстёгиваю скутеретту и веду её рядом с собой, ехать в такой снегопад — чистое самоубийство, надёжное, но бессмысленное.       В магазине электроники — тишина. Сонная продавщица с лицом снулой рыбы пробила мне чек на телефон, даже не предложив ничего из сопутствующих товаров и услуг. А уж продавцы-консультанты как будто вымерли. Могу позволить себе кое-какие вольности. В честь праздника.       В продуктовом недалеко от дома на прилавках — пустота, продавцы скучают. Распродажи к Рождеству закончились, а к Новому году ещё не начинались. Ну как распродажи — всё с якобы скидками, и шанс купить просроченную и бракованную продукцию высок, как никогда.       Я покупаю то, что привозят свежее — хлеб, молоко. Вместо мандаринов — гранат и пару груш. Деньги и кредитки мне выдали ровненько, в соответствии с описью. Счёт за лечение был уже оплачен и, похоже, мне придётся поговорить с родителями птенчика на эту тему.       Отпираю дверь, разуваюсь. Настораживает запах — вишня и ваниль. Осторожно прохожу на кухню. И что я там вижу?       Любимый, в моём фартуке, старательно подметает пол. Здравствуйте, все романтические романы про романтику и запасной ход в дом, замок на котором надо бы сменить.       Увидел меня, выронил совок, прижался спиной к раковине и невнятно оправдывается. А сам пунцовый до кончиков ушей. Я тоже не знаю, как понимать этого внезапного гостя с уборкой в моём доме. Точнее, гостей.       Птенчик заявился ко мне не один, а в компании своей подружки. Очень миленько. Девушке я явно неприятен, и едва мы сухо познакомились, она засобиралась уходить, вручив мне корзину с грязным бельём. Самая правильная реакция на моё присутствие. Людям я обычно не нравлюсь. А сейчас я вообще нечто бледное, небритое и помятое.       Оказывается, уж не знаю кому из них, но пришла в голову идея убраться у меня дома, пока я в больнице. Как же хорошо, что комод держу запертым! Задумка-то может, и хороша, но реализация с незаконным проникновением на частную территорию явно не продумана до конца. Чувствуется общая неловкость.       Любимого, рванувшегося было за девушкой, тяну за рукав. Шепчу в ушко, чтобы он остался, про подарок. Ва-банк. И работает же, работает! Птенчик щебечет, что всё равно не закончил уборку, и провожать девушку вызываюсь я сам, всё-таки сильный снегопад, и темнеет.       Молчит, пока идём к ближайшей остановке общественного транспорта, держится чуть позади. Разговорить меня не пытается, за что я ей очень благодарен. Лишь пока мы ждём рейсовый автобус, который из-за снега немного опаздывает, спрашивает, кем я прихожусь птенчику.       Женщины. Я стараюсь с ними вообще никогда не контактировать. Одной-единственной фразой, одним вопросом они могут поставить в тупик любого мужчину. Вот как меня сейчас. Нужно ответить, сообразить как-то.       Бросаю в зимний воздух, наполненный белыми парящими звездочками, сухое и нейтральное «друг». Это просто, удобно. Этим можно всё объяснить.       Не говорить же ей, что змея внутри меня открыла рубиновые глаза и разинула огненную пасть с длинным языком. Агрессия. Опасность. Как часть меня, как персонифицированное зло внутри, она чует угрозу, исходящую от такой милой девушки в белом вязаном комплекте из шарфа, шапки и перчаток. И, кажется, она догадывается о том, что творится внутри меня. Женщины ещё и чертовски проницательны.       Автобус, появившейся за её спиной, украшенный мигающей гирляндой — спасение от пронзительного взгляда. Мне всё не нравится, меня всё беспокоит. Обратно иду, стараясь ступать по собственным следам и успокоить шипение внутри. Сегодня я выигрываю, птенчик в моём логове собственной персоной, у нас такой замечательный шанс побыть наедине, что боюсь, не кинулась бы змея внутри в другую крайность.       Оказывается, если в моём доме горит свет, то в такой снегопад это похоже на рождественскую открытку. Так и хочется надписать её глупостями и отправить куда-нибудь далеко-далеко за океан, туда, где сейчас лето, совершенно постороннему и незнакомому человеку, который говорит на совсем другом языке, ничего не поймёт, и не оставить на ней обратного адреса…       Внутри игрушечного домика — светло и тепло, даже жарко, я снимаю в коридоре не только куртку, но и свитер с футболкой, захожу на кухню в одних джинсах.       Птенчик забрался с ногами на уголок, наверное, чтобы полить одинокий престарелый кактус из кружки, и встречает меня, обернувшись через плечо. И отчего-то лёгкая улыбка на его лице гаснет, он спрыгивает вниз и неловкими, слишком резкими движениями пытается избавиться от фартука. Что не так-то? Я мужчина, да и татуировки он видел, не мог же я его застеснять.       Бросаю взгляд себе на живот и грудь, ситуация становится понятной, но от этого только более скверной. Поздно теперь мне, дураку, спрашивать себя, что стоило уступить и не красоваться своим прессом в декабре на кухне. И не только им. За три дня засосы, да не один, целая дорожка, не пропали, хоть и потеряли в цвете и размерах. Птенчик не такой уж и ребёнок, смог понять, откуда отметины.       Всё началось с одного капризного клиента, неприятного мужика, который любил переодеваться в женское бельё, перед тем, как мне надлежало его трахнуть, и вести себя, как избалованная пятилетняя девочка. Жутковато-смешное зрелище, надо сказать. Тут-то и разыгрался приступ обиды, что я не скрашу ему праздничный вечер, хотя как он сбежит от своей жены и троих детей, продумано не было. Я раздражённо вздохнул, оглядел бордово-синюю отметку и буркнул: «сотка». За порчу моего товарного вида положена компенсация, так и в договоре написано. А потом следующий клиент, почти такой же манерный, разыграл мне «ревность». «Ок, «сотка»» — ответил я. К концу моей рабочей ночи был уже весь обсосан. И теперь очень и очень сильно об этом пожалел.       Но если сейчас из-за моей собственной жадности и неосторожности птенчик уйдёт, мне останется только ремень через потолочную балку перекинуть и на табуретку стать. При такой ситуации спасать положение надо быстро и любыми способами.       Перегораживаю любимому ближайший путь к отступлению и буквально пихаю ему в руки подарок со смешными оленями на упаковке. Рефлекс ребёнка срабатывает, пока птенчик шуршит фольгой, я натягиваю футболку, заодно вынимаю из куртки снеговичка и приношу на кухню.       Я не мастер построения романтических отношений, у меня если и было что-то подобное, то уж совсем не вчера. И закончилось всё, как всегда, упором на моё материальное положение. То, что для меня грозило перерасти в настоящие чувства, для парнишки, от секса с которым мне просто голову сносило, оказалось лишь способом уютно устроиться в мире за чужой счёт. Тогда я и решил, что каким бы ни был способ добывания денег, бедствовать не намерен. И влюбляться тоже не буду. Но если зарабатывать получилось, то со вторым — полный провал.       Птенчик раскладывает на столе новенькие микро-, нутро-, курвиметры, шаблоны, щупы и так далее, кажется, уже позабыв о конфузе, и на моё предложение кофе утвердительно кивает.       Я опять не подготовился и не продумал, и ни какао, ни шоколада дома нет, угостить любимого нечем. Но раз уж так вышло, надо импровизировать по мере сил.       Насыпаю ванильный кофе в турку и, пока она разогревается, достаю из холодильника воду, а из шкафа — две чашки и сахар. Как только кофе поднимается первой пенкой, птенчик едва не устраивает катастрофу в приступе благодарности, повисая на мне с восторженным писком. Это он закончил осмотр подарка. Я еле-еле успеваю снять турку с плиты и поднять повыше. Смутившись, любимый забирается обратно на кухонный уголок, собирает свои инструменты в коробку и терпеливо ждёт, следя за мной.       Я ставлю поджариваться тосты, чищу и режу груши, открываю баночку с джемом, и пока гуща оседает в чашках с сахаром, делаю нехитрую сервировку угощения и подаю на стол, долив в чашку птенчика молока.       Он отпивает и снова беззаботно чирикает, перескакивая с одного на другое, пытаясь вывалить на меня сразу все новости, накопившиеся за три дня. Про засосы, наверное, уже и забыл. Он настолько симпатичный сейчас, в этой своей кофте с воротником-обманкой, джинсиках и неизменно ярких, мультяшных носочках, настолько мило пьёт своими розовенькими губами кофе, удерживая кружку двумя руками, что я могу на это вечно смотреть.       Но почему же только смотреть? Змея внутри меня иногда даёт очень полезные советы. И, послушавшись её, я осторожно убираю сгибом пальца крошку тоста около рта птенчика. Да, ещё чуть-чуть, и я бы коснулся его губ. А он даже и не заметил опасности, потёр своей рукой там же, но очищать уже было нечего. Как будто и не было реки, моей болезни, как будто рождественский вечер не кончался.       Снеговик пялился пуговичными глазками и, несомненно, завидовал тому, что я показывал птенчику, как правильно пользоваться инструментами из его подарка, потому что именно практическим навыкам в университете не учат. И да, трогал, трогал его восхитительно-тёплые руки, подолгу держал в своих, ощущая, как в животе перекатываются не то обжигающие волны, не то острые змеиные кольца. Я вдыхал запах светлых волос, прикрывая глаза, умоляя высшие силы, чтобы это никогда не заканчивалось.       Но время упорно скакало вперёд, и уже задерживать любимого дольше я не имел никакого права. И пока я пробираюсь по сугробам, под танцующим в свете редких фонарей снегом, который налипает птенчику, идущему, как всегда, впереди, на шарфик и шапочку, внутри скручивается раздразнённая змея. Как бы я хотел, чтобы он остался со мной до утра, я бы обнимал его, дышал им… нет.       Не было бы такого, если только чуть-чуть позволить себе, если только руки запустить под его футболку, я уже не остановлюсь, какое бы сопротивление он ни оказывал. Тихо, тихо, надо успокоиться. Надо затаиться и ждать. Он же такой маленький, такой наивный.       Но я не выдержу, это слишком мучительно. Особенно, когда он вот так смотрит на меня, стоя под пушистым снегом, со слипшимися мокрыми ресницами, на пустынной остановке, так близко ко мне, что просто страшно. И вот когда последний автобус появляется в конце улицы, я отдаю пакет с подарком, любимый делает ещё шаг, обнимает меня одной рукой, поднимает свои зеленоватые глазищи и произносит в непривычно-серьёзной манере:       — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной.       И вокруг нас парит разноразмерный снег, с экзотическим названием «ragnitla», которое я когда-то узнал и почему-то запомнил.       И дышать мне не больно, потому что не нужно. Только обнимать его в ответ, осторожно, как хрупкое стекло. Даже змея внутри замерла, словно движениями флейты заклинателя заворожённая. Никогда не находится слов в нужный момент, никогда не совершаю нужные действия. Толика секунд, и любимый уже машет мне с подножки автобуса, улыбается.       Я делаю пару нерешительных движений рукой, настолько обалделых, что они мало похожи на прощальные жесты, даже улыбнуться в ответ не догадываюсь. Надо, надо было остановить его, задержать… нет, силы воли признаться у меня всё равно бы не хватило. Не сейчас, уговариваю я себя, не сейчас.       Автобус так же украшен, только вот одна лампочка над задним стеклом — серо-коричневая. И я сейчас чувствую себя, как она — перегоревшим, резко слабым и уставшим.       Боль в груди накатывает с новой силой, каждый шаг отзывается тупой волной внутри. А в доме больше не горят окна. И внутри он пуст и чист. И никто меня не ждёт.       Втыкаю сим-карту в новый телефон, он вибрирует, наверное, с минуту, от пропущенных звонков и уведомлений. Клиенты. Недовольные. Два или три сообщения — о смене баланса карты. Одно от Бека, содержания типа: «не подох ли я». Мы с ним сегодня виделись, отвечать не буду.       Перехожу в статус онлайн, отписываю клиентам извинения, буквально через пару минут получаю сочувствующие смайлики и приглашения в гости, «если, конечно, я в порядке». Я не в порядке.       Становлюсь под непривычно-горячие струи воды в душе, обдумываю. Больше всего мне бы хотелось сейчас лечь спать, но так и до потери звания «breeder» недалеко. Жеребец. Заводчик. Место с нечистотами.       Значит, опять таблетки, опять самовнушение, что это безопасно и не вызывает зависимости. И не угробит меня когда-нибудь.       Выбираю пару-тройку самых щедрых клиентов, вызываю такси — снег сделал все дороги неприступными для скутеретты. Волосы сохнут, пока тщательно застёгиваю свежую тёмно-синюю рубашку. Теперь, когда у меня новая куртка, не придётся надевать жилет.       В такси есть полчаса, чтобы смотреть в окно, бездумно считать фонари, окружённые стаями белых снежинок, как насекомыми, сбиваться и начинать сначала, пытаться выбросить из головы все мысли, забыть, пока я не доехал, весь сегодняшний вечер.       Я не должен, не должен желать любимого. Нельзя смешивать последнее, что во мне есть светлого, со змеиным ядом и грязью её логова. Я знаю, она хочет его сожрать и сожрёт, если я хоть чуть-чуть ей позволю. Слишком давно она со мной, слишком много я подкармливаю её. Даже сейчас предстоящая мне половина ночи, с пустым животным развратом и, вероятно, пьянством — это змеиный корм, как бы я ни отстранялся морально и ни убеждал себя, что это не более чем работа.       Не спрашивая разрешения у таксиста, закуриваю, стряхивая пепел прямо на коврик и сидения. Неудобство будет оплачено. И моя жизнь тоже оплачена, в ней есть только одно бесценное. Которое для меня дороже всего.       С непривычки не сразу удаётся разблокировать завибрировавший телефон. Сообщение. От птенчика. Раньше он мне никогда их не слал. «Доброй ночи». И крошечный милашный смайлик-снеговик. Где он такой вообще нашёл? Хмм, действительно, есть тут всякие. Интересно, когда я в последний раз хоть какой-нибудь отправлял? Замечаю, что и аватара у него сменилась. Купил себе новый шарф, с белой буквой «A» в круге.       Набираю в ответ: «Доброй ночи», и позволяю себе непростительное. Добавляю смайлик с воздушным поцелуем и прежде, чем успеваю возразить самому себе, отправляю. Закусываю костяшки пальцев, уже придумав глупейшее оправдание в виде: «Не тот смайлик отправил, хе-хе, как неудобно получилось».       Действительно неудобно, мы уже подъезжаем, а как мне работать, если голова подобными вещами забита? Справлюсь, профессионализм скажется. И надо как-то притормозить наши отношения, а то и до беды недалеко.       Хлопнувшая дверь машины как бы отсекает от меня мир, я снова надеваю маску соблазнителя, пустую и фальшивую. Ничего не остаётся, когда на меня со всех сторон кидается снег, кроме желания. Желания всегда быть с любимым.