L.E.D.

      Я прошёлся по тёмной комнате. В голове роились хаотичные мысли, и маленькая змея внутри танцевала кольцами.       За один день произошло больше событий, чем за прошедшие полгода, а любимый показал мне такую свою сторону, о которой я не подозревал, и помыслить не мог.       Я улыбнулся, как сумасшедший, стоя перед гладкой стеной в неосвещённой комнате. Странное у него отношение к жизни, такое детское. Как он вообще справляется в этом жестоком мире?       Мне тут же захотелось беречь его, хоть ценой собственной жизни. Всей жизни, мне она всё равно ни к чему. Что я в ней видел? Только стену черноты, такую же, как эта. Грязь. Похоть. Злость. Это в лучшем случае. Обычно — ненависть и безразличие.       Но за стеной, оказалось, есть не только пустота, но и крошечное, тёплое совершенство.       Я прижался к прохладной поверхности руками и лбом. Розы ныли. Они всегда были словно живые, я как будто чувствовал каждый стебель и лепесток.       Да какого чёрта, нет непробиваемых стен, и бесконечных ― тоже. А иногда достаточно просто посмотреть в другую сторону. И вот же он, выход. Змеёныш внутри одобряет. Прочь нерешительность.       Я выхожу из гостевой комнаты и толкаю третью дверь. Не заперто. Беспечный птенчик. Он уже спит, под стеной, положив под щёку кулачок. Удобнее, чем подушка, наверное. Укрыт одеялом наполовину, и всё в той же пижаме с динозаврами.       Не слушать змею. Слушать сердце. Тихо подхожу, просто чтобы посмотреть на него. Просто чтобы быть ближе.       Разделённый с ним на несколько минут, я уже успел соскучиться. Не хочу и не собираюсь его будить, просто тихо сажусь рядом с кроватью, осторожно облокачиваюсь о неё. Я так близко, что чувствую запах волос моей птички, ванильную вишню.       Пользуюсь возможностью смотреть на него столько, сколько захочу, и рассмотреть столько, сколько позволит тусклый свет ночника.       Достаточно, чтобы мне восхититься нежной кожей, розовыми губами, чуть вздёрнутым носиком, сомкнутыми пушистыми ресницами, маленьким ушком, светлыми растрёпанными волосами.       Одна прядь свободно лежит на подушке, и я осторожно дотрагиваюсь. Как будто до птичьего пёрышка. Волосы лёгкие, пушистые, мягкие, и цвет у них как у цыплёнка, который только начал становиться взрослой птицей, — светлый, переливчатый.       Долго смотрю, как дышит птенчик: крошечные ноздри расширяются и опадают, редко и медленно. Глубоко спит. Смотрю, как он ворочается, копошится во сне, умилительно устраиваясь поудобней.       Но, как только понимаю, что в голове возникают совсем не платонические мысли, перевожу взгляд на интерьер.       Благо, тут есть, на что посмотреть. Одни только фигурки можно часами рассматривать. Пачки комиксов в шкафу, в том числе и тех странных, переводных японских, которые нужно читать с конца в начало, ещё и сверху-вниз, или как-то так. Плакаты с супергероями. Часы в виде механического единорога с радужной гривой, топчущего циферблат в центре летающего острова. Сувенирные шахматы под стеклом. И ещё многие сотни вещичек и безделушек.       Тем не менее, на прикроватном столике, кроме мобильного птенчика с брелоком, каких-то капель и пачки бумажных салфеток, находится только одна вещь.       Снеговичок в бело-розовой шапочке. Мой подарок. Я беру игрушку в руки, передвигаю маленький рычажок снизу. Надо же, пережил купание в ледяной воде, светится. Его отыскали на берегу Тэй вместе с курткой? Отключаю и ставлю обратно.       Почему среди армии дорогущих макетов, моделей и фигурок этот несчастный снеговик, стоивший чуть больше доллара, занимает такое особое место? Может быть, по той же самой причине, что и я храню идентичный сувенир на кухне, где бываю в доме чаще всего. Хотелось бы на это надеяться.       Мне тепло, и это никак не связано с температурой извне. «Я подумаю», произнесённое тоном «я не против». С ума сойти от счастья можно. Предположить подобное, да даже мечтать о таком я не смел ни разу. И вот он, бесстрашный мальчик, уже почти что встречается со мной.       Кладу голову боком на руки, скрещенные на кровати, так, чтобы видеть любимого. Я решил побыть здесь ещё немного и не заметил, как уснул.       Пробуждение было самым лучшим в жизни. Нежные пальцы осторожно гладили моё лицо, повторяя контур шрама. Птенчик, вытворяющий это со мной, полулежал рядом и улыбался, как бы чего-то ожидая.       Я не нашёл ничего лучше, чем робко улыбнуться в ответ, памятуя обо всех особенностях этого выражения симпатии на моём лице, но любимый вдруг вздохнул и разочарованно сказал:       — Я думал, ты меня поцелуешь, ночной сталкер!       — Не… я не… — беспомощно бормочу в ответ, оторопев от такого предположения.       — Ну ладно. Тогда пошли бриться, что ли, — и проводит ладошкой мне по отросшей щетине.       Спина, конечно, от сидячего сна затекла, но это было что-то из разряда несущественных мелочей, когда я преследовал в коридоре и на лестнице по пути в ванную мальчика в пижаме с динозаврами.       Пока ходил в туалет, любимый приготовил и вручил мне одноразовый станок для бритья и пену. Я, конечно, был уже давно завербован в ряды борцов с растительностью на лице при помощи электробритвы, но навык не утратил.       Птенчик, пока я наносил пену на правую часть лица, заметил:       — На шраме не растёт ничего, надо же.       — Это же шрам, — пробормотал я в ответ, разглядывая любимого, отражённого в зеркале.       Птенчик отобрал у меня флакон и, пока намазывался, я, еле справляясь с суточной растительностью, завидовал ему, светловолосому, которому надо было всего несколько почти незаметных щетинок убрать. Умываясь, усмехнулся. Казалось, что брился любимый для солидности, а не из-за явной необходимости.       К завтраку мы спустились уже почти бодрые, я целомудренно надел джинсы, птенчик менять гардероб не стал.       В доме было тихо, любимый пояснил:       — Мама ещё спит, я сейчас сам всё сделаю, — и скрылся на кухне.       Уютная теплота возникла в моём животе, словно змея внутри обросла мехом и стала милой. Блаженствовал я, ощущая заботу, когда птенчик принёс мне сок и отправился за тостами, не долго. Щёлкнул замок входной двери, в коридоре зашуршало, и несколькими секундами позже в столовую вошёл никто иной, как отец птенчика. «Мистер Птица», — только и успел я подумать.       — Дорогая, — произнёс он неожиданно громко в сторону кухни, где возился птенчик, — не позволяй нашей содержанке так наглеть и оставлять своих бойфрендов на ночь!       — Видишь ли, папа, — любимый появился на пороге и направился к отцу, на ходу вытирая руки полотенцем, — это мой бойфренд.       Я поперхнулся соком, тот попал в нос, и не закашлялся я только усилием воли.       Отец с сыном обнялись, и старший произнёс:       — Ну конечно, это же наш герой-спасатель!       — Думал, меня будет просто узнать сразу, — ко мне возвращается уверенность.       Мистер Птица усмехается и обращается к птенчику, уже ускользающему позаботиться о щёлкнувшем тостере:       — Мама хоть знает?       — Нет, мы тайные любовники, — птенчик явно смеётся.       Ничего себе у них в доме шуточки. Да ещё таким серьёзным тоном. Понятно теперь, в кого птенчик характером пошёл, и кто его так воспитал. Его отец только кивает, улыбаясь, и проходит вглубь дома, наверняка поприветствовать жену.       — Из командировки вернулся, — поясняет для меня любимый, намазывающий свежий тост маслом.       А когда Миссис Птица появляется в столовой, одетая в платье покроем попроще, чем вчера, мы уже заканчиваем завтрак.       — Сынок, я надеюсь, вы помолились перед едой, — произносит она вместо приветствия.       Любимый безмятежно врёт:       — Конечно же, мама.       Я и раньше иногда, когда мы не ходили на пляж, видел на его шейке тонкую цепочку от крестика. Я был не удивлён религиозностью женщины, судя по её внешнему виду.       — Не волнуйся, она протестантка, — шепчет мне птенчик, когда уже на пороге провожает меня.       — И что? — переспрашиваю.       Это не очень умно с моей стороны, но я совсем не разбираюсь в конфессиях.       — Мы её уговорим, — улыбается птенчик.       И обнимает меня, привстав на цыпочки, обвивает тонкими ручками шею, трётся щекой о мою. Я глажу его спину, пытаясь понять, шутит он или нет.       У меня ещё масса времени на обдумывание этого, пока иду по прочищенной от снега дорожке, пока отстёгиваю от забора скутеретту. К выводам я, впрочем, никаким так и не прихожу, только к осознанию того, что так и не обернулся посмотреть, машет ли мне любимый вслед, уже в глубине городских улиц. Завибрировал включённый мобильный, я вытащил его, рискуя, конечно, разбиться, но сообщение было не от птенчика.       Пару секунд подумав, сворачиваю к пригороду. Почему бы и нет, работа-то денежная, и не такая грязная, как остальные.       Неизменно звякает колокольчик над незапертой входной дверью, пока я снимаю куртку и разуваюсь. Прохожу вглубь комнат, хозяин уже настраивает фотокамеру в одной из них, оборудованной под студию.       Я был здесь множество раз, и мне всё нравилось. Даже в рабочей атмосфере, с расставленным правильно холодным светом и экранами, ощущается какой-то уют.       — Работаем? — тихо спрашиваю.       Фотограф молча кивает. Имени я его не знаю, для меня он просто «японец», потому что есть нечто азиатское в чертах его строгого лица, и лёгкий акцент в речи. Возрастом я также не интересовался. Просто мастер, решивший на старости лет удалиться на покой, переехать поближе к природе. Но свою любимую профессию он так и не оставил.       Изначально это была просто заявка на моей странице, я приехал в этот загородный дом, даже не любопытствуя, кто был новым клиентом. Дверь открыл пожилой мужчина, и я понял по взгляду, что что-то не так. Не удивительно, на фото в профиле я позировал в шляпе, тень от которой закрывала часть лица. Я уже сталкивался с таким, не каждому мой шрам безразличен.       — Я поеду, платить не нужно, — произнёс дежурную фразу.       Задача проститутки — нравиться клиентам. Если не подхожу, там ещё варианты есть.       — Нет, нет, — тихо возразил мужчина, — так даже лучше.       И сегодня, как неоднократно до этого, я — его модель, впрочем, одна из многих. Мы не общаемся, кроме того, что фотограф отдаёт команды, в какую позу мне стать, выражение лица изобразить.       Иногда для фотосессий он покупает наряды специально для меня, и несколько раз я забирал понравившиеся вещи себе — у мастера отменный вкус. Но сегодня я работаю ню, и так было всего пару раз — фотосессия эротическая.       От меня и требуется-то всего-то красиво, по мнению заказчика, изгибать тело, ласкать себя на камеру, принимать соблазнительные позы. Как обычно, он меня не торопит и не подгоняет, предоставляя некоторую свободу, чтобы кадры получались более «живые». Мне тепло и удобно на фотосессионном реквизитном диванчике, фотограф, скрытый в полумраке, не беспокоит.       Легко удаётся возбудиться, я даже ласкаю себя чуть сдержанней, чтобы фотографий получилось побольше, и было из чего выбрать.       Но всё равно то, что я с утра видел любимого, и всю ночь провёл рядом, даёт о себе знать. Я, наверное, тороплюсь, но ничего не могу сделать, выгибаюсь, цепляясь за спинку дивана рукой, откидываюсь назад, развожу ноги пошире. Левая рука скользит по члену, быстрей, нервней, я прикладываю силу, пытаясь отсрочить оргазм, но мало что получается. Мне кажется, сейчас, в этот момент, я не послушаюсь указания фотографа, если оно поступит.       Молчание. Коротко выдыхаю, содрогаюсь всем телом, и пачкаю спермой реквизитную мебель. Фотограф делает еще несколько снимков, пока я сижу, поводя боками, и подходит.       — Мы закончим на этом. Больше не приезжай.       Странно, однако мы не заключали никакого контракта на количество съёмок. Может, я просто ему надоел. Всё же спрашиваю:       — Плохо работал?       Кажется, мастер улыбается, присаживается на край дивана и поясняет:       — Фактура изменилась. Раньше я в тебе видел надрыв какой-то, несчастье. Теперь нет этого.       — Хорошо, я понял, — встаю и иду одеваться.       Не задаю никаких вопросов о финансах. Если он посчитает нужным, то оплатит, как всегда, на карту. Нет — так нет.        Не менее странно то, что фотограф выходит меня проводить, оперевшись о дверной проём и наблюдая, как я одеваюсь. Всё же я был его моделью больше года, может быть, ему немного жаль расставаться. Когда затягиваю последний шнурок на обуви, приходит сообщение от птенчика: «Давай погуляем сегодня». И смайлик.       Мастер усмехается:       — Если захочешь, можете прийти вместе. Я поснимаю вашу пару.       Не представляю, как старик догадался. Наверное, за столь долгое время работы научился читать людей, как раскрытые книги. А предложенная идея, кстати, неплоха.       — Только не раздетыми. Фотограф усмехается:       — Ну, как скажешь.