L.E.D.

      Телефон пришлось отключить в тотальный нахрен, не удосужившись даже отписать постоянным клиентам. Бек будет вне себя от радости, что я забил на работу. Я сейчас добрый, как хренов ангел. Мне вообще на всё наплевать вот именно сейчас.       Я умудрился остаться у птенчика на ночь. Совпало всё — и вкусный ужин с чаепитием, затянувшимся допоздна, и то, что сестра птенчика привела себя в порядок и отчалила в известном направлении, предположительно, на всю ночь, и то, что птенчик, казалось, и забыл о моей безобразной выходке. Ну, или мне так только показалось, но виду он не подавал.       И вот теперь я, счастливый, как выигравший в лотерею, и голый, как первый человек, забрался в чужую ванную, включил непривычно-горячую воду и созерцаю кафельную стену.       Ну, то есть, это со стороны только кажется, что смотрю на стену. В моей фантазии там, передо мной — раздетый птенчик, закусивший губу, а я его… да, жестоко трахаю.       Само собой, не просто так мечтаю о прекрасном, а с определённой нацеленностью на результат, которого пытаюсь достичь при помощи собственной руки.       Конечно, дрочить в чужой ванной комнате, когда тебя доверчиво пригласили в гости — верх хамства и бескультурности, но я понял, что надо. Обстоятельства встали предо мной, так сказать, и я их преодолевал.       Фантазия бушевала так, что, возродившаяся в виде маленького змеёныша, моя вечная спутница пребывала в шоке. Ну ещё бы, сегодня моему воображению было чем подкормиться. Сначала я лицезрел совершеннейшую попку, а потом весьма дерзко попробовал кожу птенчика на вкус.       Но в моих мечтах птенчику то, что я якобы вытворяю с ним, нравится, закрывая глаза, ускоряю темп. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. В ванной пахнет ванилью и вишней. Я закусываю запястье, чтобы не застонать в голос, когда сперма толчками вырывается на волю из моего окончательно задёрганного члена и разбивается о борт ванны и кафель.       Сажусь, переводя дыхание. Смываю остатки своего преступления, для надёжности налив сверху геля для душа, чтобы птенчик, который пойдёт после меня, ничего не заподозрил.       Выхожу из ванной в полотенце, и как раз натыкаюсь на него с ворохом вещей в руках. В коридоре нам никак не разминуться, и решаю его подразнить:       — Хочешь, покажу кое-что?       Не дожидаясь ответа, подмигиваю и сдёргиваю с себя полотенце. Я под ним в трусах, но лицо птенчика надо было видеть.       — Придурок, — толкает меня ручкой в грудь, проходя мимо, — конченый придурок.       Сидя на отведённой мне кровати в гостевой комнате, думаю о том, что он ещё как прав. В самом деле, хватит на сегодня странностей.       Птенчик появляется в комнате в весьма странном виде — в жёлто-зелёной пижаме с динозаврами, какие только дошкольники носят. И присаживается на соседнюю кровать, настороженно на меня глядя:       — Обещаешь, что не будешь делать ничего странного?       Я охотно киваю. Конечно же, обещаю.       — Прости, я… вёл себя, наверное, неправильно, — любимый говорит неуверенно и намного тише, чем обычно, — я не знал, что ты… ну…       — И что ты об этом думаешь? — удаётся мне выдавить из себя.       Это он-то вёл себя неправильно, подумать только. Как будто не я фактически изнасиловал его, и напугал.       — Надеюсь, что это пройдёт, — произносит птенчик, кажется, уже заготовленный ответ. — А если нет… я подумаю.       — В смысле подумаешь? — я решаюсь на него посмотреть.       — Я думаю, это всё равно неизбежно, — тянет любимый. — Да, если честно, мне всё равно.       — То есть как?       — Мне интересно, кто умрёт в новом сезоне аниме. А это всё — не интересно.       Любимый улыбается вполне искренне. Не знаю, что на это ответить. За свою жизнь мне казалось, что бывает две реакции — либо человек нравится, и с ним хочется строить отношения, либо — нет, ничего общего. Но чтобы так, безразлично? Да дети в садике уже друг за другом бегают!       — Ну, а тебя не смущает, что я… ну что мы парни?       — А есть разница? — осведомляется он так невинно, что меня оторопь берёт.       — Да… наверное, — я сам уже не уверен.       — Я вообще не думаю о людях с точки зрения пола, — отвечает любимый как-то серьёзно. — Даже хорошо, что ты парень.       — Это почему?       — Мне не придётся ничего делать, — произносит птенчик бесхитростно.       — А мне-то теперь что делать? — спрашиваю совсем беспомощно.       Не подумал бы, что наша беседа будет строиться в таком ключе. Вообще не задумывался об этом. И, завернувшись в одеяло, как в спасительный бункер, вообще теряюсь. Никогда не был силён в таких беседах. И не то что бы я вообще умел нормально общаться с людьми.       — Ничего пугающего, — птенчик улыбается, — хотя бы не неожиданно.       — То есть, — ко мне потихоньку возвращается былая уверенность, — если захочу тебя за попу жмакнуть, то сказать?       Любимый задумывается, но потом понимает, что я шучу, и поэтому отвечает нарочито серьёзно:       — Да. Но мне эта идея не нравится.       — И кого же мне жмакать? — якобы обижаюсь я.       — Хе, а есть вариант, — птенчик хитро улыбается, — подожди-ка.       И уходит, неслышно шагая в уже новых тапочках. За бег по улице в прошлой паре, да ещё и без куртки, ему влетело от мамы, но я вмешался и со всей дипломатичностью постарался разъяснить ситуацию, избегая, конечно, подробностей. На что миссис Птица устало возразила: «Как же. Наверное, он сказал глупую грубость. Простите его», — и укоризненно посмотрела на сына. Птенчик опустил глаза в пол, и я понял, что либо придётся рассказать всю правду, либо согласиться со сложившимся положением вещей. Про рубашку умолчал. Точнее, вообще не вспомнил.       Любимый возвращается, держа в руках огромную длинную подушку, на которой изображён какой-то парень из аниме, в белых штанах и короткой коричневой куртке.       — На, — вручает мне птенчик этот предмет для сна, — трогай.       Я рассеянно обнимаю подушку, и мои руки неожиданно натыкаются на обороте на две довольно аппетитные округлости той самой формы. Резко перевернув изделие, вижу там рисунок уже совсем другого плана — того же аниме-парня, только полураздетого и в привлекательной, даже для меня, позе, а нарисованные, надо сказать, весьма неплохо, ягодицы выпирают и имеют внутри объёмный наполнитель, который мне и удалось потрогать.       Птенчик смеётся уже в голос, и в перерывах между хихиканьем ему кое-как удаётся произнести:       — Видел бы ты сейчас своё лицо!       Надо же, умеет различать на нём эмоции. Привык ко мне. Но всё-таки издевается. Ах так, ну ладно. Стараюсь придать себе вид совершенного маньяка, начинаю щупать предложенную мне замену и приговаривать:       — О-о, да, как приятно! Мы с тобой славно развлечёмся этой ночью! Может быть, сделаю в тебе отверстие, мой друг, о-о, да… — и всё такое прочее.       Когда птенчик уже не может смеяться, а только тихо икает, сидя на полу, я прекращаю дурачиться и спрашиваю:       — А ты где такую подушку вообще взял?       Икнув, и шумно подышав, любимый отвечает:       — Папа привёз.       — Он что у тебя, шутник?       — Нет, он в Японии в командировке был и попросил самую популярную дакимакуру ему продать.       — Даки… что?       — Подушку вот эту. Она в непрозрачной сзади упаковке была, ты же видишь, тут всё натурально нарисовано. Уже дома обнаружили. Смеху было…       — Представляю. Теперь она скрасит мне одинокую ночь без тебя.       — Прекрати, — поскуливает птенчик, — я не могу больше смеяться.       Действительно, ситуация. Не обменяешь, не лететь же назад в Японию. И не продашь, стыдно. Так, наверное, в шкафу и пролежала всё время. От подушки исходил запах синтетики и новизны.       — А спать с ней не пробовал? — провоцирую я птенчика.       — Неа, у меня уже была похожая, только с девушкой. Это неудобно, они упираются.       Да любой парень в восемнадцать лет будет рад пощупать грудь, даже если она нарисованная и хитрыми японцами подделанная. А ему: «упирается».       — А если ты будешь себя плохо вести, отшлёпаю, — поворачиваю подушку «задницей» вверх.       Птенчик опять смеётся. Да, для него это не более чем игра. Но всё равно уходит, погасив за собой свет и пожелав мне доброй ночи.       Я остаюсь в темноте, на чужой кровати в обнимку со странной подушкой и своими мыслями. Мне очень о многом надо подумать…