L.E.D.

      Хочется заорать тут же, в голос, но я стоически терплю, пока хотя бы родители не покидают палату, и только потом срываюсь, и то едва ли в десятую часть гнева:       — Я подаю на развод!       Птенчик издаёт какой-то животный скулёж и отпускает меня, отскакивает. На нём — белый костюм, из кармашка торчит платочек кланового тартана, и только. Европейский стиль. Но подробно рассмотреть наряд и всего его я не успеваю — он выбегает вслед за родителями.       Бек укоризненно усмехается, глядя в мою сторону:       — Плохой из тебя муж.       — Вы что, — рычу, — сволочи, вообще удумали, какого х…       — Если вам уже лучше, — произносит с незнакомым мне акцентом человек в чёрном, пряча улыбку — могу я побеседовать с вами по вопросам брака?       — Спасибо, отец Гунтард, но давайте позже? — улыбается ему сестра птенчика.       — В любое время, пожалуйста.       Мужчина аккуратно складывает в объёмный саквояж белую одежду. С вышитыми на ней крестами. Библию. Ещё какие-то сосуды и предметы, я не знаток этого, но сомнений не остаётся, настоящий священник. И, похоже, меня только что действительно женили.       Воспользовавшись беспомощным положением, каким-нибудь неведомым распоряжением Вселенского Собора, или ещё какой лазейкой, по которому можно теперь, если я драконов белых считаю, меня, при помощи хитрой доверенной рожи Бека, окрутить в два счёта.       — Может, хватит надо мной издеваться? — явно не шучу, поэтому Чар решает забрать смуглую жопу своего дружка подальше от моего гнева.       — В самом деле, — оставшись со мной наедине, сестра птенчика протягивает мне стакан с водой, — пей.       — Очередное зелье, после которого я проснусь через пять лет отцом троих детей?       — Минералка!       Пить хочется так, что даже если бы это был яд, я бы не задумывался.       — Тебе больше нельзя, — девушка выглядит виноватой, — там…       Я не хочу даже думать, что у меня «там» — то есть под слоями бинтов и каких-то полосок. Главное, то, что ниже, на месте.       Когда в коридоре голоса становятся тише, сестра птенчика присаживается на край моей койки, расправив складки платья, осторожно дотрагивается до моей руки и, не смотря мне в глаза, тихо произносит:       — Прости. Это я придумала.       Я не знаю, о чём она. О этой совершенно дикой церемонии или о чём-то другом, поэтому молчу.       — Когда ты звонил тогда, вечером… — запинается, смотрит на свою руку, сжатую на коленях, — я увидела, как он на кухне пьёт. Из горла. Держит своей тонюсенькой рукой бутылку… и плачет. Тот самый брат, что…       Замолкает, я вижу в её светло-синих глазах неподдельные слёзы. Я понимаю, про какой именно вечер она говорит. Про тот, где я брал с Бека «аренду» способом, который не стоило бы применять. Это-то я уже потом понял.       — Я думала, ты его изнасиловал или что ещё. Но… мы хотели тебя просто проучить. Нелли, она, вообще-то, давно уже брату не невеста, подыграла нам, как могла, он отказал ей давно. Знаешь, из-за кого?       Смотрит на меня, уже с гневом. С непрощённой обидой, с готовностью защищать члена своей семьи до последнего. Такой, какую и у настоящих кровных родственников нечасто встретишь.       — Мы надеялись, — отворачивается к окну, сжимает пальцы на моей руке, — что ты будешь просить прощения. «На коленях приползёт», так я, кажется, сказала. Но ты не пришёл. Ни завтра, ни потом. Выбрал Бека, как мы решили тогда, понимаешь… — ей не хватает воздуха, кажется, она борется с более сильными эмоциями, чем выказывает.       Я стискиваю зубы. Вот как это выглядело, оказывается. Вот что я не знал, ослеплённый сначала любовью, потом — горем.       — …две попытки суицида, — произносит девушка несколько холодно. — Брат… он не очень устойчивый. Он пытался, университет там… — сглатывает. — Знаешь, как было страшно, когда он днём улыбался всем и ревел сквозь зубы один по ночам? И разве видел ты, как он ночью рвался из рук медбратьев к раненому тебе? Как кричал на глазах толпы незнакомых людей, что любит тебя? Это… это…       У меня в горле — ком, лёгкие свело спазмом. Я это даже представить не могу. Моё отчаяние по сравнению с его — как капля в сравнении с морем. Змея внутри сжала меня сильней, но не агрессивней. Он… меня…       — Представляешь, что на это сказал его отец? Тётя? Лучшая новость в городе!       Я понял всё, что она хотела сказать. Позор. И сейчас, в двадцать первом веке, в стране, где таким, как мы, даже жениться можно. Плохо для бизнеса. Насмешки клана. Бог весть, что ещё.       — Мы как-то справились. И, знаешь, — оживляется, — Бек — ваш ангел, не иначе.       Мне так и представлялось, недавно же совсем.       — Я всё слышу, — Бек, оказывается, давно вернулся и тихо стоял при дверях, небрежно опираясь о стену, — можно мне?       Сестра птенчика кивает, видно, что ей необходимо взять передышку — рука, которую она сняла с моей, дрожит. Платье при ходьбе у неё шелестит, как крылья.       — Значит, так, — начинает Бек, подходя ко мне.       И вдруг резко, с оттягом, бьёт меня по лицу, попадая по скуле и щеке.       — Он опять, блядь, плачет!       В тёмных глазах — неподдельный гнев:       — Быстро шуруй извиняться!       — Да я…       — Всего-то шесть швов, частичное удаление селезёнки, ну и чего-то там ещё тебе подделали!       — Ты псих? Я ж сдохну!       Бек пихает меня ещё и в живот, отчего внутри взрывается вулкан боли.       — Заткнись к ёбаной матери!       Хватаю ртом воздух, но, кажется, если я не встану, этот полукровка меня угробит. От Дьявола рождённый, вот от кого.       Пока я честно пытаюсь хотя бы сесть, с успехом жука, не только перевёрнутого на спину, но ещё и приколотого булавкой сквозь брюхо, Бек седлает стул и уже весело трещит:       — А мы в Норвегию летали за отцом Гунтардом! Там так красиво! И парней полно в моём вкусе, светловолосых! Викинги просто!       Горбатого могила исправит. Я понятия не имею, как Чар его терпит.       — Ты лучше скажи, — сидеть мне так больно, что решаю быстрее встать, — что тут вообще вы устроили!       — Ну, ангелочек твой всенепременно решил, что ты умрёшь, — Бек, кажется, неохотно переключается со своих впечатлений о парнях. — Он, знаешь ли, — неожиданно переходит на серьёзный тон, — тронулся. И до этого был, уж прости, но как не с нами. А теперь и вовсе параноик, жутко. Всё твердил, что ты умрёшь, и вам непременно надо встретиться на небесах. И раз ты католик, то и церемонию нужно провести непременно классическую! И в Норвегии…       — Знаю, — морщусь, перенося вес тела на ноги, — охуительные парни. Совсем как викинги.       Бек фыркает, но по-доброму:       — С возвращением, друг.       Подаёт мне руку, которую я с удовольствием жму, толкаемся локтями.       — На, свадебный подарок, — протягивает мне что-то на ладони.       Браслет, странной конструкции — гибкий, разделён на двенадцать звеньев, с блестящими крошечными пластинками на них.       — У меня такой же, Чар подарил — показывает запястье, нажимает кнопку.       Пластинки — на самом деле монохромные LSD. С буквами. «ЧИСТ» в верхнем ряду, и «31 ДЕНЬ» в нижнем.       — Два режима.       Бек перещёлкивает, и появляются надписи: «ВЛЮБЛЁН» и «42 ДНЯ» соответственно.       Защёлкиваю. В моей версии — «ЧИСТ» и «0 ДНЕЙ», а на втором режиме «ЗАМУЖЕМ» и «1 день».       — Спасибо, что ли.       — Ага. Автоматом считает. Я не пойму, — Бек приподнимает бровь, — ты не рад свадьбе?       Дёргаю головой. Дичь какая. В моей голове всё это никак не укладывается, я ещё час назад по внутреннему времени получил пулю в живот.       — Число хоть сегодня какое?       — Десятое.       — Февраль?       — Февраль, февраль, — Бек хлопает меня по плечу, — запомни, когда меня хоть на годовщину звать.       — Да ебись ты… — закипаю, пытаясь сделать хотя бы один шаг.       — Ты просто не осознал. Пошли, мужу тебя покажем.       — Кому? — срывается с языка раньше, чем я понимаю, что это он про птенчика.       — Ты идиот?       — Слушай, — перебиваю, — а насколько всё серьёзно?       — Ты мессу слушал? Что Бог сочетал, человек не разлучит!       Беру его за грудки, встряхиваю, дорогая ткань костюма трещит. Ещё и латынь припомнил, гад!       — Понял, понял, — Бек перестаёт дурачиться, — силён, не сдохнешь. Ну, пока это только церковная запись. Регистрироваться где будете — сами решите, здесь или ещё где. Кольца там тоже…       — Если будем.       — Урод ты.       — Сам решу. А зачем вы за священником мотались аж в Норвегию?       — Только там и нашли, какой был нужен, ой, это сложно, у мужа спроси, — капризничает Бек. — Иди, кстати, успокой его. Тебе помочь?       — Сам, — отталкиваю парня.       Ходить, как ни странно, легче, чем сидеть или лежать в плане болезненности. Или во мне многовато обезболивающих.       В коридоре уже довольно просторно, остались только птенчик, его мама и медсестра. Женщины поглаживают всхлипывающего любимого… да, любимого, с двух сторон по плечам, утешая, видимо. И тут он поднимает самые красивые на свете, хоть и заплаканные, глаза на меня…       Такое ощущение, что меня в живот тараном ткнули, а ведь это всего лишь любимый напал, прижался, обнял, трётся головой.       — Тихо, тихо, — обнимаю его в ответ, — я здесь.       Ловлю взгляд Бека, шепчу ему губами: «Пиздец». Дьяволов сын так же беззвучно отвечает: «Терпи». Но это неимоверно, я сейчас просто в голос заору и, возможно, упаду. Чуть отстраняю любимого от себя, вытираю тыльной стороной руки ему лицо от слёз. Трётся об меня щекой, как маленькое животное, не выпуская из цепкого захвата. Ну что с ним будешь делать.       Миссис Птица, кажется, тоже вот-вот расплачется. Но это сейчас. А как было тогда, когда ваш сын признался в том, что любит меня, а не эту, как её… Нелли? Возникает следующая мысль. Моя мама. На моей, так сказать «свадьбе». Думать об этом — некогда.       Любимый уже не плачет, шмыгнув носом, тянется ко мне. «Наверное, и вид, и запах у меня не очень» — успеваю подумать, но не могу же я отказать такой беззащитной доверчивости в поцелуе?       Отвечает мне быстро, жадно, как будто боится, что я исчезну, или хочет насытится одним поцелуем. Вкусным и горячим. Тихо, маленький, не последний. Разочарованно кривит припухший ротик, когда я отстраняюсь. Но дышать мне чем-то нужно! Тем более, мы как бы не одни сейчас.       Ну да, женщины выглядят несколько смущённо, зато у Бека улыбка до ушей. Погоди ты, сводник проклятый, я точно тебе что-нибудь отобью, как только починюсь.       — На, — Бек протягивает нам чёрно-серый шарф с буквой «А» на нём, его я уже видел на птенчике, — семейная реликвия теперь.       — Забыли полотно, руки связывать, — смущается птенчик.       И это первое, что я слышу от него за всё время нашей разлуки. Какое-то дурацкое полотно. Не то, совсем не то я хотел услышать! Не эти слова!       Отпускает меня, чтобы взять шарф, и что-то меняется. Женщины напрягаются: миссис Птица прикрывает рот рукой, а медсестра направляется в мою сторону. У Бека тоже сползает с лица улыбка. Да что?       На животе у меня — тёмное пятно. Кровь. Пропиталась сквозь повязку наружу. Да и хрен бы с ней, но на белоснежной рубашке птенчика — алый отпечаток, как будто и его тоже ранили.       И любимый видит это. Глаза распахиваются, как тогда, в последнюю нашу встречу. Озёра без дна. Океаны боли и слёз. Совершенно сумасшедшие зелёно-серые вселенные с чёрными дырами зрачков.       И он кричит, так, как кричат смертельно раненые звери — на одной ноте, сгорбившись и лишь слегка приоткрыв рот. Низко, протяжно, жутко. Пальчики вцепились в ткань рубашки, в пятно и кровь. Истерика. Психоз. Совершенное сумасшествие. Да мне же не больно почти!       Мать птенчика как коршун налетает на нас, отгораживая меня от сына, трясёт его за плечи:       — В глаза смотри мне! В глаза!       Медицинская сестра, похоже, не зря получает зарплату, тут же убегает за помощью — одной ей не справиться.       Птенчик вырывается, продолжая так же страшно кричать, тянет ко мне руки. Я перехватываю его ладони, борясь с собственной паникой и болью. Я здесь, маленький. Я больше не уйду. Никогда. Никуда.