L.E.D.

Часть вторая

So dominate, manipulate me Destroy this wall of principles and save us. Yet all can be returned now — Just step closer and break me down. «Ginger Snap5» «Break me down»

      — …qui venit in nomine Domine. Hosanna in excelsis. Agnus Dei, Agnus Dei, qui tollis peccata mundi; Miserere nobis. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi. Dona nobis pacem, — доносился издалека тихий голос.       — Amen, — нестройно вторил хор.       — Oremus, — тихо провозглашает первый голос.       Я плаваю в молочной белизне, в которую проникают лишь звуки. Не ослепляюще белой, нет. Уютной, как чистая постель. Как страна облаков.       — Gratias agamus Domino Deo nostro, — просит тихий голос.       — Dignum et iustum est, — отвечает хор.       Змея — вот она, никуда не делась. Белая, огромная, как дракон, с алыми глазами-рубинами. Это ты обвила меня и душишь, это из-за тебя мне трудно дышать? Открывает пасть, но вместо шипения я слышу:       — Kyrie eleison!       И хор:       — Christe eleison!       — Kyrie eleison! — снова произносит змея.       Мне больно, змея! Я не понимаю тебя! Мне…       Лба касается что-то скользкое и прохладное. Не змеиные кольца, нет. Всего лишь ткань. В теле, которое, кажется, у меня ещё есть — смертельная усталость и страшная боль.       — …«оmnis homo primum bonum vinum ponit et, cum inebriati fuerint, id quod deterius est; tu servasti bonum vinum usque adhuc».       Hoc fecit initium signorum Iesus in Cana Galilaeae et manifesta vit gloriam suam, et crediderunt in eum discipul eius, — тот же тихий голос.       — Amen, — подтверждает хор.       Я понимаю, что источник голосов — не змеи в моей голове, а вероятная реальность, но доходит она обрывочно.       — …mysterium hoc magnum est; ego autem dico de Christo et ecclesia! — произносит голос.       — Amen, — соглашается хор.       Я осматриваю всё, что мне доступно. Немного. Смазанные силуэты, белый свет. Ко мне кто-то наклоняется. Бек. Улыбается.       — Где я? — спрашиваю одними губами, горло высохло насквозь.       — Тебе не всё равно? Отдыхай, — так же, одними губами, отвечает Бек. И, уже громче, отвечает на какой-то вопрос от голоса — Volo.       — Volo, — повторяет за ним другой голос, потоньше остальных, дрожащий.       Я закрываю глаза и думаю, что Бек, в общем-то, прав. У меня полно своих дел. Личных. Между змеёй и мной. Шелест ткани, снятой с меня, совпадает со звуком трения чешуек друг о друга.       — Hunc vestrum consensum, quem coram Ecclesia manifestastis, Dominus benigne confirmet et benedictionem suam in vobis implere dignetur. Quod Deus coniunxit, homo non separet, — заявляет голос.       — Amen, — послушно отвечает хор.       Открываю глаза снова, потому что вокруг моей руки что-то сжимается. Змея? Нет, широкая, чёрно-серая лента. Не больно. Пусть.       — Quoniam tu solus Sanctus. Tu solus Dominus, Tu solus Altissimus, Jesu Christe. Cum Sancto Spiritu in gloria Dei Patris. Amen, — исполняет хор.       Мысли текут медленно и вяло, в венах шуршат змеедраконы. Всё в порядке, это просто ещё один приход. Особо яркий, видимо. Ах, ну да. События вспоминаются неохотно, как ленивое слайд-шоу. Что-то в них… что-то… Теперь понятно, почему боль не проходит, почему её не глушит героин, даже в такой дозе. Но благослови его Господь, я хотя бы уйду с относительным комфортом.       — Corpus Christi! — торжественно возвещает голос.       — Amen! — вторит послушный хор.       Странно. Почему у меня — вполне осмысленные галлюцинации на языке, которого я не знаю? Открытие тайного знания? Предсмертные откровения? Мне спокойно. Вопросы, всплывающие в голове — не острые, толстые, как облака.       — Sanguis Christi! — звучит голос.       — Amen! — хор.       Я уже начинаю подуставать от этой иллюзии. И змеи не такие яркие, и боль подбирается по животу выше, к многострадальным лёгким. А видения начинают быть навязчивыми: во рту — сладкий вкус; в воздухе — приторный запах, как будто что-то жгут.       Открываю глаза. Надо же, зрение теперь вполне ясное, но двигать даже веками — больно. Бек улыбается мне, прикладывает палец к губам, призывая хранить молчание. Замечаю, что одет он более стильно, чем в те времена, когда мы только познакомились — костюм строгий, с иголочки, сидит, как влитой. На шее — шарф ослепительно-лазурного цвета, а волосы забраны назад. Красив до помутнения рассудка. Кажется, ещё чуть-чуть и за его спиной раскроются крылья.       Рядом — Чар, но на меня — не смотрит. Тоже официально одет, но ему костюм идёт не так, как Беку. И что-то в его причёске кажется мне неправильным.       Замечаю, что он почти незаметно сжимает запястье Бека, потом отпускает.       — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti! — звучит голос у меня за спиной.       — Amen! — отвечают парни в унисон остальным голосам.       Я так и не могу понять, кажется мне всё это или происходит на самом деле. Говорят, в последние моменты жизни ты сталкиваешься лицом к лицу со своим самым большим страхом. Так вот оно что. Я боялся увидеть дорогих мне людей с такими сложными лицами, в таких строгих костюмах… на своих похоронах. Втайне всегда надеялся, что обо мне никто не будет ни грустить, ни сожалеть.       А ещё того, что змея меня задушит. Вот такой вот адской, горячей боли — тоже. А остальное страшное я уже при жизни испытал. И слова эти, что повисают в воздухе, не имея эха, застревают тяжёлыми протуберанцами в моём воспалённом мозгу — заупокойная месса. Которую читает по мне белая змея. Тело — гроб, два ангела у изголовья. Я никогда не был праведником, Господи. Но Ад уже прошёл, и Тебе об этом известно.       — Dominus vobiscum, — голос становится тише.       — Et cum spiritu tuo, — так же негромко отвечают мои ангелы.       Всё, наверное. Отбегался, отлежался, отмучался. Закрыв глаз, чтобы не видеть отрешённой торжественности на лицах, я успокаиваюсь. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть, и я буду свободен. Прощай, что ли, моя верная змея.       — Benedicat vos omnipotens Deus, Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus, — произносит голос, и вокруг всё шелестит, как от многих пар крыльев.       — Amen, — в очередной раз повторяет хор, уже в разнобой.       — Ite, missa est, — моего лба мимолётно касается сухая и жёсткая ладонь, но сил на то, чтобы открыть глаза, уже нет.       — Deo gratias, — просто отдельные голоса.       — Эй, — голос Бека, — чего ты ждёшь?       Мне давит на живот что-то тяжёлое, заставив боль накатить ударной волной, я приоткрываю рот, чтобы закричать от невыносимости, но не могу этого сделать. Потому что у меня на плечах — тонкие руки. Потому что волосы щекочут мне лицо, но и распахнув глаза, ничего не успеваю заметить. Горячие, влажные губы прижимаются к моим, иссушённым, крохотный язычок проскальзывает мне в рот.       Я обнимаю это безумно желанное наваждение, его гибкое, худое тело, вдыхаю в горящие пламенем лёгкие запах ванили и вишни. Пусть так… как же я хотел этого!

♥♥♥

      Плачет, дрожа, и никакими силами его не остановить. Даже я, поглаживая его по голове, кажется, лишь усиливаю рыдания. Мне муторно, пусто, но отчего-то спокойно.       На животе — тугая и неудобная повязка, под ней — боль, кровать и вправду похожа на гроб, а стены больницы — на горние пределы. Но только похожи. Люди рядом со мной — не духи и не ангелы. Обычные, просто очень нарядные.       Уже виденные мной Чар и Бек, незнакомый мне мужчина в строгой, чёрной одежде, занятый чем-то, похожем на уборку, сестра птенчика, тоже плачущая, в шикарном ало-золотом платье и с нитками жемчужин в волосах. Мистер и миссис Птицы, роскошно одеты, но стоят скромно, особняком, у стены, женщина утирает слёзы.       А ещё моя мать здесь, ухоженная, аккуратненькая. Сидит на стуле, выражение лица у неё хоть и строгое, но видно, что она пытается сдержать какие-то иные эмоции.       Притягиваю птенчика поближе к себе и повыше, чтобы он не давил на больные места локотками так сильно. Головой я понимаю, что нужно его оттолкнуть, но сердце предаёт меня. Только не тогда, когда он вцепился в меня, только не тогда, когда он плачет.       — Поздравляю, — сестра птенчика берет мою руку в свои ладони.       — Поздравляем, — улыбаются Бек и Чар.       Мама молчит, но чета Птиц подходит ближе:       — Примите и наши поздравления.       Да с чем вообще? С тем, что я не умер? Или с тем, что его своевольное высочество рыдающий принц птенчик наконец-то решил покаяться на моих бренных останках?       — Какого чёрта вообще тут происходит? — удаётся мне выдавить из себя.       — А ты ещё не понял? — Бек приподнимает бровь.       — Что вы тут все устроили? — уже злюсь я, подстёгиваемый болью.       Птенчик поднимает на меня заплаканные глазищи, когда Бек касается его светлой головы рукой:       — Познакомьтесь, мистер Наэйдр. Это — мистер Наэйдр.       Чар ухмыляется:       — Похоже, без тебя тебя женили! И, похоже, кое-кому нужно многое тебе рассказать!