L.E.D.

      Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво трясёт меня за плечо. Открываю глаза, борюсь с болью в шее — она знатно затекла.       — Ну, вот видишь, — передо мной сидит Чар, — не умер.       Любимый, тоже проснувшийся, сидит рядом с таким видом, как будто вот-вот расплачется. Протягиваю руку, чтобы взъерошить его волосы.       — Молодой человек, долго вас ещё ждать? — на пороге комнаты стоит миссис Птица, уперев руки в бока.       — Хорошо, мам, — отзывается птенчик и покорно шлёпает к ней босиком.       — Как он? — спрашиваю у Чара, пока тот осматривает мою повязку.       — Лучше. Как обычно — невроз навязчивых состояний, расстройство адаптации, мания. Ты мне лучше скажи, как сам?       — Да так, — ухожу от ответа.       — Сам вижу, — Чар копается в сумке, достаёт тонкий, уже заправленный, шприц.       — Я не… — возражаю.       — Рубашку снимай, — улыбается. — Гуманитарка от друзей.       Пока берёт контроль, я комментирую:       — Отличная у нас теперь медицина. Таблетки уже неакутальны?       — Не шурши особо, если меня с этим поймают, вместо вероятной условки реально сяду.       — Стоп, а условка у тебя за что?       — За пособничество. Я и сейчас пока свидетелем прохожу, но если сдадут... так что заткнись и прими, как лекарство, — шутливо крестит шприц.       — Мальчики, — зовёт нас миссис Птица, — ужинать будете?       — Будем, — громко отвечает Чар в сторону двери и, уже тише, шипит мне: — Не дёргайся, никто, кроме нас, не знает, что в шприце.       — Может, больше не надо? — зажимая вену, спрашиваю я.       — Пока ещё — надо. С тобой проблемы потом решать будем, — Чар прячет шприц и жгут, — и это ты после укола герой, а до него — не очень, да?       Киваю. Блондин прав. Ещё как не очень.       — Что расселся? Прихода ждёшь? А не будет, терапевтическая доза, — ухмыляется Чар. — Давай, двигай ужинать!       Встаю и замечаю, что же мне в причёске блондина показалось странным. Ряды аккуратных косичек, явно работы Бека, прикрывают выбритую часть головы справа, но не до конца. Тёмные полоски. Швы. Тоже будущие шрамы.       — Мне неслабо досталось, — Чар, ещё не очень уверенно держащий вилку, дотрагивается до головы, — сотрясение мозга, вся фигня. До сих пор не знаю, чем меня так здорово приложили. Ты не видел?       Вяло ковыряюсь в еде. Нет, она хорошо пахнет, замечательная на вид, но почти безвкусна. Нет, не так. Еда вкусная, просто я не чувствую. Понимаю Бека, который вечно глотал кусками. Тщательно жевать — мучительно.       — Не видел. Кстати, а что вообще было?       — Что-что, повязали почти всех, суд где-то через месяц. Конечно, много никто не получит, деньги решают всё. А насчёт нас с тобой… Зависит от показаний свидетеля. Которых он, скорее всего, не даст.       — А ну, стой! — миссис Птица, как в подтверждение слов, перехватывает любимого за руку на пороге, — Дай им покушать нормально!       — Ну мам! — сопротивляется птенчик.       — Не мамкай мне! Пойдём! — и волочёт сопротивляющегося любимого за собой.       — А… они…       — Всё правильно делает, — объясняет мне Чар, — уволилась с работы, следит. Он сильно заторможенный, немного впал «в детство», иначе тут никак.       — Буду нянчиться, — я прячу взгляд в кружке.       — Будешь, куда ты денешься. Его один профессор наблюдает, большая эдинбургская шишка, — блондин задумчиво помешивает чай, — он, кстати, и Бека консультирует за компанию; так вот он считает, что прогноз хороший.       — А с Беком-то что?       На вид этот полукровка здоровее всех здоровых и живее всех живых.       — Трусы на нём долго не держатся, — вздыхает Чар. — Кстати, что там с Норвегией?       — Сам можешь догадаться, — я аккуратно собираю тарелки, как будто у себя дома.       — Не хочу догадываться. И знать — не хочу.       Помрачневший блондин отставляет кружку.       — А ты, ну… серьёзно всё у вас? — осторожно интересуюсь.       — Не, ну Би говорил, что ты тормоз, но чтоб настолько…       — Ну так потрудись объяснить.       — Да, — просто отвечает Чар. — Я пойду, проводишь?       — Ты что, девка? — ворчу, но иду следом.       В коридоре Чар говорит мне:       — Завтра опять приду, но будешь нам должен, — и добавляет совсем тихо: — У каждого — свой ад.       И верно. Но в моём — самый милый на свете чёртик.       — Я помогу, помогу, помогу! — вцепляется в меня с разбегу, трётся мокрыми волосами.       — Ну хорошо, — смягчается так и не догнавшая его мама и обращается ко мне: — Там ванная готова, если хочешь.       Конечно хочу. Да ещё и с любимым, который не отстаёт и не отцепляется от меня.       И вот наконец-то мы одни, и я могу обнять его, прижать к себе.       — Как ты, маленький?       — Лучше, когда ты… когда ты тут, — трогает меня, — только из-за таблеток глупым становлюсь. Больше не буду их пить!       В голосе — отчаяние. Странно, должно быть, всё понимать, но не сопротивляться тому, что с тобой делают, пусть и хотят только добра. Беспомощность. Страх.       — Ну и не надо, — утешаю его, — не надо.       — Тебе же нельзя бинты мочить? — дотрагивается до повязки. — Я помогу!       То, что он помогает, одновременно удобно и нет. Удобно стричь ногти, когда тебе моют голову. Нравится, когда мне трут розы на спине. Неудобно — просто находиться рядом с любимым в тёплой ванной. Потому что при виде его, раздетого, у меня одновременно появляется как желание его пожалеть, исхудавшего, так и совсем другое, не столь хорошее.       Справляюсь, как могу, стараюсь на него вообще не смотреть и, наконец, просто выпихиваю его из ванной:       — Сугубо личные дела, — улыбаюсь.       Любимый, как ни странно, не обижается:       — Хорошо, — кивает, — я подожду.       К сугубо личным делам у меня относятся — борьба со стояком холодной водой и силой воли, поссать в ванну, не, а что? А также чистка зубов и бритьё не только лица, но и тех мест, которых привык. Только оставшись довольным качеством исполнения «дорожки» внизу живота, выхожу.       Любимый под дверью меня не ждёт. Ну, это значит, что ушёл в комнату. Поднимаясь на второй этаж, слышу, как на кухне шумит вода — миссис Птица наверняка исполняет роль домохозяйки и воюет с посудомойкой.       Всё же родители любимого очень сильно его любят, и сделают для сына всё — хоть свадьбу с парнем. Может быть, навёрстывают упущенное. Но повезло ему, что сказать.       На звук моих шагов из комнаты высовывается сестра птенчика:       — Тебе доктор запретил брачную ночь!       — Лучше бы тебе запретил лезть не в своё дело, — я даже и не злюсь.       Хмыкает, захлопывает дверь. Сложно сказать, вредность это, зависть или сестринская ревность.       Птенчик действительно, в кровати, смотрит что-то на телефоне. Как верная жена… то есть муж. Да бред. Постельное — чёрное с зубастыми черепами, на столике рядом — чипсы и газировка. Скорее, мужские ночные посиделки.       С одним существенным отличием. Наконец-то — настоящий поцелуй, такой, каким он должен быть. Наедине, так долго, как я этого хочу.       С прикусыванием губ, игрой языками, медленной, нежной. Не разжимая объятий, не открывая глаз. Вкладывая все чувства, что накопились. Дыхание потом перевести, и снова целоваться.       Прижать любимого к постели, насладиться его беззащитностью, его соблазнительной невинностью, усыпанной бликами от ночника.       Ничего не говорить ему, просто поймать отсвет на его коже губами, ещё один, ещё…       Я чувствую вкус. Чувствую запах, вижу, как дрожит тонкая кожа в такт дыханию и биению сердечка.       Прикоснуться губами к чувствительному местечку — соску, обвести языком, прижать, чуть втянуть, отпустить. Услышать очень тихий стон, почувствовать тонкие руки у себя на плечах. Повторить, затем снова найти любимые губы своими, навязать поцелуй…       — Ты меня же… — выкручивается из объятий, копается где-то за кроватью, — вот.       Пихает мне в руки ленту презервативов и смазку.       — Я читал… в общем, — дико смущаясь, на меня не смотрит, — я готов.       Отползает к стене, раздвигает ножки и приподнимает попку. Одуреть можно. Кажется, я слышу треск молнии на своих джинсах, да к чёрту вообще одежду!       Змея, заткнись, у меня и так силы воли не много. Я знаю, что я сейчас в своём праве, знаю, что это как бы «супружеский долг» и всё такое… Но он туда не поместится. Нельзя впихнуть невпихуемое! В эту аккуратную, девственную…       — Я не…       Любимый сжимается в комок, потом резко вскакивает с кровати. Убежать. Самый естественный из всех инстинктов. От боли, обиды, трудностей. И хорошо, если можно просто из комнаты, а не в наркотический сон или смерть. Нет, маленький, не отпущу.       Ловлю его за руку, притягиваю обратно, обнимаю. Стоит передо мной, дрожащий, раскрасневшийся… возбуждённый.       Целую его живот, чуть ниже, сжимаю руками половинки его желанной попы, тискаю.       Томно вздыхает, а с первым, нежным и медленным движением моего языка — стонет в голос, так же, как я запомнил: грубовато, хрипло и очень возбуждающе. Смутившись, прикусывает запястье. Я лишь беру в рот чуть глубже и снова провожу языком.       Телефон пищит и вибрирует. SMS. Клиенты? Только, бля, не сейчас!       — Хочешь использовать? — тихо спрашиваю любимого, показывая ему смазку.       Робко кивает, пряча взгляд. А что, и попробуем. Хотя она, конечно, не очень. Та самая, дорогущая, «для лучшего скольжения», что вам запросто продадут в аптеке, если вы не разбираетесь. Только для секса между мальчиками она слабо подходит, крем для рук лучше, ей-богу — сохнет моментально, полбанки за раз извести можно. Но сейчас — вполне сгодится.       Обмакиваю пальцы, жду, пока нагреется, и осторожно касаюсь безумно желанной дырочки, не переставая, впрочем, ублажать любимого. Он всхлипывает и шумно дышит.       — Расслабься, это не больно, — шепчу я и снова возвращаюсь к работе ртом.       Не знаю я того, кто бы в первый раз после таких слов действительно бы расслабился. Но это ритуал, так надо.       Ещё смазки, подгадать момент… И вот я уже проскальзываю внутрь, в очаровательную тесноту, такую горячую, что обжечься можно. И жаль, змея, как же жаль, что только пальцем!       Любимый стискивает мои плечи, вздрагивает, но, успокаиваемый моими губами и языком, лишь удивлённо выдыхает:       — Не… больно…       А как же, маленький мой, я не хочу тебе причинить боль! Только неудобства, когда добавляю ещё один палец. Теперь — поиграем. Чуть сгибаю их, надавливаю…       Любимый захлёбывается громким, протяжным стоном, изогнувшись, я угадал. Я нашёл то место, что превращает и более несговорчивых мужчин в послушных рабов. И так, как делаю я — даже Бек, наверное, не умеет. Надо же было как-то выкручиваться, когда клиенты настаивали на не совсем «активном» сервисе.       Телефон снова пищит. Всё — потом.       Осторожное круговое движение пальцами, чуть потереть…       Форменное сумасшествие. Любимый стонет не переставая, извивается так, что чувствую — это не я в рот беру, а он меня чувствительно трахает. Я не против — мужской инстинкт, пусть проявляется.       Только и успеваю, что дышать через раз и обрабатывать языком уже в полную силу.       Стонет, громко и отрывисто, в ритме с тем, как работают мои пальцы. Придерживаю его за ногу, чтобы не убежал, чтобы не отказался от удовольствия. Как раз вовремя — замирает, напряжённый, позволяя мне всё завершить, добавить ещё скорости, силы. Согнуть пальцы, резко провести ими вниз, наружу, не то скребя и царапая, не то сжимая. Вобрать член в рот полностью, сжать губами, вывести языком плотный и влажный зигзаг снизу, прижать у кончика…       Запрокинул голову, закрыл глаза, не стонет, скорее, кричит и плачет. Можно принять за просьбу о помощи, но я уже помог, уже ничего не нужно. По мокрому от пота телу пробегает судорога, одна, вторая, заканчивающиеся в толчках в моих губах и сжатии пальцев. И восхитительная дырочка, и не менее восхитительный член пульсирует в одном ритме. Вот, маленький мой, это настоящий мужской оргазм, почувствуй.       Обессиленно падает мне в объятья, дышит сбивчиво, облизывает губы.       Телефон пищит снова. Ещё раз и разобью.       — А теперь… может, — любимый шепчет тихо и невнятно.       И трётся, трётся своей уже растянутой попкой о мой ствол такой твёрдости, что им можно алмазы крошить. Только положить ему руки на бёдра, только подать послушное тело вниз… ему будет больно. Даже сейчас. Очень больно.       — Мне как бы нельзя, — пытаюсь я хоть как-то удержаться, — мне…       — А вот так можно?       Любимый соскакивает на пол, садится рядом и… осторожно целует моё восставшее на бой чудовище.       — Можно… о… да…       Кладу руку ему на голову, прижимаю, побуждая заглотить глубже…       Кашляет, выплюнув. В глазах — слёзы. Честно пытается снова. Давится. Пытается ещё раз, не так радикально — задевает зубами.       При таком раскладе даже то, что это любимый — не поможет, провал неизбежен.       Притягиваю его за подбородок, целую, шепчу как можно нежней и тактичней:       — Поработай руками, маленький.       Понимает, что я не рад. Видно, что расстроился, берётся за дело сначала неохотно, но когда я издаю тихий, не особо-то и поддельный, стон, оживляется.       Тонкие пальчики порхают, едва касаясь, и случаются прикосновения нежных горячих губ и языка.       Это — расслабляет, это — чудесно. Постанываю, когда его нежности приносят особую приятность, и мой маленький любовник старается запомнить, сообразить.       Я запустил пальцы в его светлые волосы, закрыл глаза и просто принимаю ласку.       Такой нежный, такой неопытный, но в то же время страстный. Мой. Мой любимый. Мой мужчина. Мой муж.       Да, теперь это так, не изменить. И я безумно счастлив, я до краёв заполнен счастьем, и оно, улучив момент, выплёскивается наружу стоном, выдохом, и ещё кое-чем жидким.       Открываю глаза. Любимый, озабоченно рассматривая капли на своих руках, вдруг высовывает язык и пробует одну.       — А нормально, — озадаченно комментирует, — привыкнуть можно.       Я смеюсь, хватаю его в охапку и затягиваю к себе, в кровать, в плен черепов на постельном, объятий и поцелуев. В собственный уголок рая на земле.       Вяло отбивается, потом смиряется. Мы скорее дурачимся, чем любимся, валяемся, шепчемся.       Пока он не засыпает, приткнувшись на моём плече. Красивый. Настолько нежный, что можно принять за подростка, если бы не тонкая естественная полосочка светлых волос внизу живота, правильной формы, похожую я постоянно у себя выбрить пытаюсь. Соблазнительный, такой-то беззащитный, измотанный. Уснувший сам, без таблеток, облатки которых валяются на столике, наверное, первый раз за долгое время.       Будит во мне инстинкт охотника, желание снова его совратить. Накрываю его одеялом от греха, добираюсь до телефона.       SMS, кстати, не от клиентов. Номер знакомый, да. Пора его уже в справочник вносить. От сестры птенчика.       Первое: «Я всё Чарльзу расскажу. Перестань приставать к брату!». Второе: «Вас слышно даже внизу, ведите себя тихо!». Третье: «Надеюсь, ты его не убил! Я вам отомщу». И четвёртое, которое я не заметил: «Вы разбудили родителей, мы все пьём жутко неловкий кофе! Я буду мстить! ПыСы. Пойдёшь курить — стучи».       Угадала же, вредина. То, что бы мне сейчас хотелось — покурить. Но сигареты в этом доме наверняка только за стеной. Выхода нет.       Стучу, открывает, сна — ни в одном глазу:       — Сигаретку?       — Пожалуй.       — Пошли, — набрасывает на плечи свитер, мне тоже кидает ветровку. Розовую, но мне всё равно.       На крыльце морозно, девушка улыбается своим мыслям, втягивая дым, потом спрашивает:       — Как?       — Что как? — туплю я.       — Брат мой как! — повышает голос, — Нет, блядь, я спрашиваю, как вы потрахались, и кто сколько раз кончил.       — Спасибо, неплохо, — паясничаю.       — Да уж, все знают. Аж любопытно стало, что вы там такое делали.       — Тебе такое не надо. Мужские тайны.       — Ах вот так, да, — притворно обижается. — Месть моя будет страшна.       — Посмотрим, — улыбаюсь, наслаждаясь вкусом дыма, — посмотрим.