L.E.D.

      Кажется, открывать глаза каждый раз в новом месте вошло у меня в некую привычку. Точнее, я был заложником обстоятельств. Сначала дом-притон, затем больница, зал в доме у любимого, теперь его спальня. Кстати, а где он сам?       Опять не вышло того жутко романтического утра, прелесть которого постоянно обсасывают в любовных романах и дешёвых сериальчиках. Обидно. Я хотел хоть раз в жизни узнать, что же такого прелестного в сонной, помятой, неумытой рожице на подушке рядом, борьбой с желанием пойти в туалет и ленью, поцелуях с нечищеными зубами…       И вот такой облом. Я отрубился так крепко, что не услышал, как птенчик куда-то ускользнул. Хреновые мы с тобой охотники, змея. Ушла добыча-то. Ничего, нагоним.       Уснув, по-обыкновению, раздетым, трачу на поиски белья и джинсов подозрительно много времени. И, конечно же, они оказываются частично под кроватью, чтобы мне было трудно и больно нагибаться. Жизнь — беспощадная сволочь.       Спотыкаюсь об ленту презервативов, но не собираюсь её поднимать. И отсюда вижу, что L, неплохо, но мне маловаты.       Смазка из незакрытой баночки почти испарилась. Бренд с мировым именем. Наебалово.       Спускаюсь по лестнице, из зала слышны голоса и смех. Гости, что ли? Умываясь, с неудовольствием отмечаю, что щетина уже пробивается. Но бриться опять этой пыточной машиной — никакого желания. Вообще, пора валить из этого, хоть и гостеприимного, места. У меня свой дом есть. С оплаченными счетами.       Покопавшись, отыскиваю пристойную футболку, судя по размеру, явно не птенчика, видимо, его отца. Но всё равно мне — в обтяг. Лучше, чем явиться с голым перебинтованным торсом перед, скажем, подружками миссис Птицы — дамами высшего общества.       Прохожу в зал — и точно, там полно женщин. Только не из высшего общества. И до дам им как отсюда до Пекина. Сестра птенчика в кресле, с ноутбуком на коленях, три совершенно незнакомые мне девушки разной степени полноты и привлекательности, и их маленькая жертва.       Птенчик, сидящий на самом краешке дивана в неестественно напряжённой позе, взирающий на оживлённых девушек со смесью страха и недоумения.       — И что здесь происходит? — громко спрашиваю я.       В том, что любимого надо спасать — никаких сомнений.       Гостьи верещат вразнобой, можно разобрать и «какой страшный!». Сестра же птенчика ухмыляется. Можно не сомневаться. Это она всё затеяла. Любимый, окончательно напуганный, кидается ко мне и прячется позади.       — Ты что тут устроила? — спрашиваю я зачинщицу.       Знает же прекрасно, что её брат психически нездоров, и откалывает такие приколы.       — Ва-а, какой строгий семе! Яндере! — пищит одна из девочек на малопонятном языке.       — Цунгире, — поправляет её другая, в тонких очках, на том же непонятном наречии.       — Янгире, — высказывает своё мнение третья.       Иностранки они, что ли? Да нет, вон, на двоих форма университета, и аксессуары с тартаном.       — Знакомьтесь, парни, это Боккуко, Меганэкко и Бакуню.       — Ты на каком это языке сказала, ведьма?       Девчонки пищат, «каккоиии» что ли, глядя на меня теперь с каким-то восторгом.       — Да ты всё равно не запомнишь, тупиздень, — сестра птенчика вытягивает ноги, наслаждается шоу.       — Так, — я сажусь на диван там же, где до этого сидел любимый, — что здесь, бля, происходит?       Птенчик, за неимением никакого другого места, где можно пристроить свою попу, забирается ко мне на колени, утыкаясь в плечо. Ну чисто трёхлетний напуганный малыш.       Это вызывает дружное «ня». Иисус Спаситель, да они тут сейчас портал в Ад откроют своими завываниями.       — Я просто сказала девочкам, что мой брат — настоящий гей. Ну, и позвала их в гости, — сестра птенчика давит настолько широкую лыбу, что я коренные зубы вижу.       — На дворе двадцать первый век уже, какие проблемы? — огрызаюсь. Таких, как мы, открытых — уже ощутимое количество, не средние века. Что за идиотизм.       — Мы просто хотели посмотреть, — произносит очкастая на цивилизованном языке, — можно вас сфотографировать?       Ох, женщины. Сказала же «посмотреть», а сама уже объектив настраивает. И эта… эта дрянь, которая неведомо какими дьявольскими путями в родню птенчику вклинилась, явно знает, что делает.       — А можно я вас нарисую? — просит грудастенькая.       — А я — напишу фанф? — не отстаёт третья, похожая на мальчика, и оттого наиболее симпатичная для меня.       — Вы вообще нормальные? — обращаюсь я ко всем сразу.       — Они — фудзёси, — объясняет мне верховная ведьма.       Хотя на самом деле — ничего не объясняет, я не понимаю этого языка.       — Мы — ваши фанатки! — заявляет мне очкастая, на вид — самая адекватная.       — Мы ведём фансайт! Ну можно вас нарисовать?! — перебивает её полненькая.       Пиздец. Я наконец понял. Эта ведьма откуда-то приволокла раковую опухоль, хуже, чем те, кто на ЛГБТ-парадах ходит с голыми жопами. Это яойщицы.       — Вы нас что… — припоминаю слово, ещё с лодками связано, — …шипперите?       — Да! Канон! — оживляется троица.       Сестра птенчика делает микрофейспалм пальцами. Ясно. Она просто насмехается и над нами, и над ними. Вот же дьявол. А знаете, какую мину надо делать при плохой игре?       — Ну и отлично. Снимайте, фотографируйте, рисуйте. Вам попозировать?       — Д-да, — смущается Мега-Что-То-Там, — т-тату…       — Да не вопрос, — я аккуратно ссаживаю любимого с себя на тёплое место, когда встаю, как котёнка.       Он подтягивает колени к подбородку, но уже не выглядит таким испуганным. Лицо его сестры вытягивается, когда я стягиваю футболку, хвастаясь рисунком на спине и руках. Сама затеяла, сама и расхлёбывай.       — Ой, а это, — одна из девушек указывает мне на живот.       — Бандитская пуля, — произношу я, как в вестерне.       И, самое интересное, не вру, но какова подача!       Та, что в очках, фотографирует меня, полненькая делает наброски в блокноте, а томбой щёлкает в мобильном, наверняка делясь впечатлениями с такими же на голову отбитыми. Ну, у каждого свои фетиши, не мне их осуждать. Вполне возможно, что я и кого-то из их папаш того — натягивал.       — Не желаешь ли фотосессию? — я протягиваю любимому руку.       Тот, уже разобравшись, что происходящее — не угроза, а, скорее, развлечение, тянется ко мне.       — Ну вы говорите нам, что делать, мы же не модели, — едва не улыбаюсь. Следующие минут сорок — чистые девчачьи визги и слюни. Любимый, который сначала немного стесняется и, как заявила нам очкастенькая, «чувственно смотрится», оттаивает, улыбается.       Рейтинг, конечно, у всех фото будет максимум 15С, но вот те, где мы целуемся на медвежьей шкуре у камина, или где я якобы стягиваю с любимого одежду — так и 18С разглядеть можно.       Повезло только с тем, что мы просто позировали в не особо развратной позе с заковыристым названием «кабэ-дон», когда прозвучало: «Что здесь происходит?» — из уст мистера Птицы.       — Фотосессия, будущий свадебный альбом! — тут же нашлась сестра птенчика.       Великий мастер себя любимую выгораживать, судя по всему. Но и нас заодно.       — Понятно, — отзывается мужчина и кивает мне, — пойдём со мной.       Позади меня со стороны яойщиц какие-то сложноидентифицируемые звуки. Опасно, конечно, оставлять любимого им на растерзание, но вроде как это не бешеные фанатки, что разрывают своих идолов на части. Да и его сестра там.       Оказывается, у мистера Птицы имеется полноценный рабочий кабинет, заполненный всяким хламом, но поддерживающийся в порядке. Напоминает комнату птенчика. Родная кровь, ничего не скажешь.       Глава семьи садится за стол, сцепляет пальцы в замок, кладёт на них голову, внимательно смотрит на меня, и задаёт какой-то женский, что ли, вопрос:       — Ты ничего не хочешь мне сказать?       Времени на раздумье — чертовски мало. Что он имеет ввиду? Фотосессию, будущие планы, как мне удалось затащить его сына в постель? Что? Приходится высказать первое толковое, о чём я всё время думаю:       — Сколько я вам должен?       Усмехается, но, кажется, более чем доволен.       — Садись. У меня есть к тебе деловое предложение.       Присаживаюсь на единственное свободное кресло, чувствуя себя немного неловко без футболки.       — Как ты знаешь, я веду бизнес. И сейчас я не буду задвигать речь о том, что мой сын весь в мать, не подходит на роль преемника, и вообще «кот», или как вы там это называете, — делает небрежный жест рукой.       Опускаю глаза. Чёртова сестричка не врала, любимого действительно было слышно на весь дом, а глядя на нас, только слепой бы не понял, кто какую психологическую роль исполняет. Но отца птенчика, похоже, это не заботит, он принял всё как факт и не заостряет:       — Я хочу поговорить с тобой о реальном деле. Как я осведомлён, ты отлично разбираешься в деньгах, знаешь, как они достаются.       Смотрит на меня с хитринкой. Похоже, или знает, или очень близко догадывается.       — Поэтому хочу тебе предложить работу, от которой в двадцать один никто не откажется. Моя компания планирует открывать новое направление поставок товаров из Азии. И так уж вышло, что я не могу вести торговлю напрямую. Увидев моё выражение лица, усмехается:       — Нет, это не наркотики и оружие, Господь сохрани. Ничего незаконного. Товары для взрослых. Сам понимаешь, хоть я и более чем взрослый, мне несолидно. А деньги — хорошие.       Смотрит на меня, ожидая, как я отреагирую. Любимый на отца внешне совсем не похож. Ну, может, цвет глаз. А вот манера вести себя у них почти одинаковая. Только если под располагающей внешностью у птенчика — ангельская невинность, у взрослой птицы — хватка когтей дельца.       — Я — не торговец, — отвечаю, — я не разбираюсь в этом.       — Ты умеешь считать деньги, а это — главное. И можешь не обманывать меня. Ты ещё как торгуешь. Сказать, почему ты будешь хорошо разбираться в наших новых товарах? — не улыбка, а хищный оскал.       Знает. Проклятье. Он знает.       — А то, что мы встречаемся с вашим сыном, будет пиар-ходом?       — А ты схватываешь, — улыбается, — об этом я не подумал. Золотая жила же, специализация на товарах для «необычных пар». Да, так и назовём. Так ты согласен? Ознакомишься с каталогом, дам контакты людей. Выберешь на свой вкус.       — А образцы на вашем сыне опробую.       — Дерзишь. Знаешь, в мире вещи делятся на те, на которые ты можешь влиять, и те — на которые не можешь. На то, что мой сын — открытый, почти женатый гей, которого ты трахаешь — я не могу повлиять. Поздно уже, всё. Как воспитал. Или вы рождаетесь такими, не знаю, — раздражается. — Но вот приложить максимум усилий к остальным вещам — могу.       — Откуда доверие?       — Тебе я не доверяю, — просто отвечает мужчина, — но я доверяю своему сыну. Если он решил, что ты — лучший вариант партнёра для жизни, то я и подавно могу рискнуть.       — То есть вы готовы просто так подарить почти постороннему человеку ещё много денег?       — Во-первых, ты мой зять. Во-вторых, это может принести ещё бо́льшие деньги, которые пойдут в вашу новую семью. И в-третьих, повторюсь, это не то предложение, от которого отказываются.       — Я и не отказываюсь, — отвечаю, — просто пытаюсь понять мотивы.       — Заметно, что когда нужно, тебе удаётся не только членом работать, но ещё и головой. Но учти — дело всё же не очень чистое. И не в плане специфики. Просто все скажут, что я пригрел любовника сына. Каждая собака за спиной. Мне-то наплевать, у меня семьдесят девять процентов акций компании, творю, что хочу и, вероятней всего, эти разговоры пропущу, буду в Южной Корее или Китае. А тебе — каждый день слушать. Вылечишься — будут и личные встречи, и тусовки. Вся эта приложуха к бизнесу.       — Хе, — усмехаюсь, — мне за спиной говорят кое-что пообидней, — указываю на шрам на лице. — Вас, кстати, это не смущает?       — Меня в этой жизни вообще мало что смущает, разве что раздетые школьницы, и то потому, что срок получить можно, — хищно улыбается. — И всё на свете может стать твоей фишкой, парень, абсолютно всё.       — Да я, в таком случае, стек.       — Буду считать, ты согласился, — протягивает мне руку. — Организую всё в ближайшее время.       — Идёт, — я жму, — только сегодня я — домой.       — Тебе у нас не нравится? — прерывает рукопожатие, настораживается.       — Дома лучше.       — Ладно, поезжайте, я скажу жене.       «Поезжайте». Действительно, не собирался же я малодушно улизнуть от любимого. Не собирался же?       В зале птенчика всё так же фотографируют, но уже в одиночку. Кажется, ему даже нравится позировать. Только мне вот совсем не нравится, насколько развратно получается. Да, я почти ревную.       — Поедешь ко мне? — окликиваю его.       Подскакивает, как мячик, блестит глазищами:       — Да!       Ну точно, настроили его эти девчонки на игривый лад — сразу сообразил, что у меня дома можно вообще не стесняться. Если честно, от этой мысли и у меня низ живота подвело.       — Возьмёшь мою машину? — осведомляется мистер Птица, показавшийся из кабинета.       — У меня права только на мотоцикл.       — А. Ну разбирайся сам, — захлопывает дверь.       Разберусь. У меня абонентская карта в такси, слишком уж часто я им пользуюсь, чтобы полагаться на "Uber". И даже таксист попадается знакомый. Бросает внимательные взгляды в зеркало заднего вида, особо уделяя внимание птенчику. Ещё бы. Я же обычно езжу один, и по разным адресам. Всё-то они понимают, таксисты.       Приобнимаю любимого за плечи. Пусть любопытствует. Это не то, что я бы стал скрывать от мира.       По свежему снегу у дома — следы. Много. Ключи есть только у Бека и Чара. Какого хрена эта парочка забыла у меня дома? Зато моя верная скутеретта пристёгнута к забору. Не на обычном месте, конечно, но её хотя бы пригнали.       Дверь не заперта. И встречает меня сильный запах сигарет. Я, конечно, опустился, и теперь курю в доме, да и Беку не запрещаю. Только это не его и не мои сигареты.       — Эй, есть кто живой? — прохожу в комнаты.       На кухне — замерли и удивлённо смотрят на меня два не шибко одетых незнакомых парня. Им компанию составляют виски, закуска, пепельница. Я жалею, что мой Glock или затерялся, или конфискован. Хотя, пока в меня вцепилась тонкая ручка любимого, я их голыми руками завалю.       Парни, впрочем, удивлены не меньше меня, и совсем не выказывают агрессивных намерений. Не ожидали, наверное, моего явления. И я знаю, кто ещё не ожидал.       — Посиди тут, — отрываю от себя любимого и указываю на диван, — я разберусь.       В спальне, на не совсем свежих простынях, разлёгся Бек. Курит. Как только я вхожу, сжимается, закрывая руками лицо:       — Только не бей!       Пьян. Ну хоть не обдолбан.       — Ты что тут устроил, блядь? Чтоб духу твоего здесь через пять минут не было! Мать твою драть, я Чару скажу!       — И скажи, — как-то жалко произносит Бек, — пожалуйста, скажи!       Всхлипывает. На бывшую некогда белой ткань простыни падает крупная слеза, затем другая. Но он — шлюха. И наркоман. Как и я, но не тот человек, чьим слезам я буду верить.