L.E.D.

      Любимый сопит сытой мордашкой у меня на плече. Кажется, вот-вот и потечёт слюнка. Мне приходится придерживать его рукой, иначе соскользнёт с моих колен.       Затушив окурок, Бек комментирует:       — Похоже, ты заимел не только мужа, но и ребёнка сразу.       — Вероятно.       Птенчик ведёт себя, как детёныш — поев, тут же начал клевать носом и, в конце концов, уснул. Похоже, его организм просто восстанавливается после пережитых стрессов и накапливает силы.       А я думаю, как мог не заметить, что мой дом от обитания в нём Бека довольно сильно изменился. Например, этих плетёных из шёлковых полос штор уж точно раньше не было. И вот этой салфетки — тоже.       Беру с неё снеговичка, включаю. Ничего.       — Там батарейки надо сменить. Третий раз уже.       — Он сломался? — беспокоюсь я за подарок птенчика.       — Это ты сломался. Кто в него обдолбанным втыкал часами?       — Ну… да…       На самом деле, я этого совершенно не помню. Из жизни выпадали куски, признаю. Но не признаюсь. И перевожу тему:       — Кстати, Бек, а где ты научился плести такую красоту? От сестёр?       — От этих криворучек? Да не в жизнь! — Бек искривляет зацелованные губы, — Будешь смеяться, если скажу, что в католической школе?       — Ты что, ходил в католическую школу? — я чуть не давлюсь кофе.       — Говорил же, будешь смеяться. А что такого?       Ну, представить Бека в католической школе это всё равно, что священника на панели. Абсурд.       — Да нет, ничего, — пытаюсь подавить ухмылку.       — Точнее, меня один... научил, — лицо Бека приобретает странное выражение, несмотря на то, что он продолжает ухмыляться. — Знаешь, у него были такие же глаза, как у Чарли. Кошачьи.       — Были? — ляпаю я, да поздно.       — Были, — глаза Бека темнеют, — Их ему выкололи. И волосы отрезали. Вскрыли живот. И оставили в канаве.       Полукровка произносит эти слова спокойно. Выдаёт только взгляд. Я неосознанно прижимаю к себе любимого крепче.       — Когда я его увидел, над ним кружились мухи. Красивые. Зелёные и жёлтые. А в траве рядом сидел паук. Я тогда подумал, что это прекрасно. Он сам, как паук, мог сплести из ниток что угодно. Картину. Одежду. Одеяло. Думаешь, его убил какой-нибудь маньяк?       Киваю. Не знаю, что страшней — само событие, или то, как бесстрастно об этом говорит Бек.       — Нет, — край его рта болезненно дёргается, — его убили дети. Воспитанники пансиона. Те, что начинают своё утро с «Pater noster» и «Ave Maria». Просто он сопротивлялся. И за него некому было заступиться. «Собаки, дикие собаки» — сказали всем. Да. Собаки. Они улыбались и кивали, а вечером пришли к мальчику с тёмными глазами и кожей другого цвета. Он не сопротивлялся. До сих пор не сопротивляется.       Недокуренная сигарета в пальцах Бека ломается пополам, но это единственное, чем, кроме взгляда, он себя выдаёт.       — Если ты не хочешь…       — Нет, я хочу. Ты же слушаешь. И ты можешь понять, как тебе сначала страшно и неприятно, потом — всё равно, потом — даже нравится, и ты уже диктуешь свои условия — только по двое, если сразу, не каждую ночь…. — поджигает новую сигарету, — а потом уже и выпускной, и пойти тебе некуда, потому что у мамы новый муж, а денег у тебя нет. Зато вон тот дядя, кажется, богатый. Смываешься автостопом подальше, и вот он городок, где на уровне работает только актив. Угадай, кто?       — Я тоже помню, как мы встретились. «Богатенький сыночек на отдыхе» — вот что я о тебе подумал, когда ты меня снял.       — Вот как? — Бек уже не мрачный, — И был удивлён, признай, хотя мы так, ласкались. Но как же я с твоей рожи пересрал, ты бы знал!       — Я как-то понял, — усмехаюсь, — а твоё мастерство только выросло. Если честно, тебя ещё никто не переплюнул.       — Не забывай, чей ты муж, — Бек осторожно поглаживает птенчика по спине.       — Ты тоже кое о ком не забывай.       — Я помню, — раздражается. — Люди поумней тебя говорят, что это почти не лечится.       — Ещё скажи, что корни твоих проблем — в детстве.       Бек резко затягивается, сигарета трещит:       — Я лет с четырёх себя помню, и как делают детей — с рождения видел. Для мамы я — до сих пор ребёнок, который ничего не понимает. Да, мама, я конечно же не понял, что сделал со мной твой будущий муж, и почему теперь я буду жить отдельно. Я с семи лет использую свою задницу не по прямому назначению. И, знаешь, мне обычно похуй. Совершенно. Удивляюсь только, как не подцепил СПИД. Засуньте свой психоанализ себе в жопу.       Молчу, тут невозможно подобрать слова. И рос бы Бек в дикой Индии… приходская школа-интернат под Эдинбургом. Подстриженные лужайки, уроки, наглаженные воротнички, «Верую» за обедней… именно так мне это представляется, а не то, о чём он говорит… Но мне ли не знать, какая грязь скрывается за самым привлекательным фасадом.       — И ты ничего не будешь делать?       — Не поверишь, уже делаю, — Бек тушит сигарету с такой ненавистью, как будто она что-то ему сделала, — например, ещё неделю назад их было бы трое, и привёл бы я их прямо к Чарли домой. Не скажу, что это охуительный подвиг…       — Чар что, так плох в постели? — подначиваю.       — Что ты, — улыбается, — машина, таких трахальщиков ещё поискать. Дело не в нём, совсем. Когда вижу симпатичных парней рядом, меня как перещёлкивает. Даже сейчас. Как противный голос внутри. Советует подставить тебе задницу, а ангелочку…       — Заткнись, — обрываю я Бека, — это неприятно.       — Ты сам вызываешь меня на откровенность, — парирует.       Мой несдержанный рык разбудил любимого, он сонно пожмакал меня ручками, потом сел более прямо, и осведомился:       — А о чём вы говорите?       — Да вот, — улыбается Бек, — зову вас сегодня в гости.       — Чтобы тебя Чар не убил? — соображает любимый.       Бек в замешательстве растрёпывает волосы на затылке. Не ожидал. А я стараюсь делать вид, что не первый раз слышу это предложение, кстати, неплохое — у меня дома кончилась еда.       — Конечно, спасём его жопу, — отвечаю любимому вместо Бека.       — Супергерои.       — У нас даже свой фан-клуб есть! — отвечает птенчик, спрыгивая с моих колен.       — Он это сейчас серьёзно? — наклоняется ко мне Бек.       — Ещё как. Мы как раз утром проводили встречу с фанатками.       — Да вы прикалываетесь!       — Нет, — говорим мы с любимым одновременно с невозмутимыми лицами.       А потом хохочем. У меня звонит телефон. Сестра птенчика.       — Когда у тебя день рождения? — выпаливает она без прелюдий.       — Тебе зачем?       — Я сама себя наказала, — вздыхает, — с меня теперь эти ёбнутые всю душу вытрясут. Так когда?       — Двадцать восьмого октября, а это им зачем?       — Я ебу? Говорю же, ёбнутые. Что ещё… рост, вес?       — А длину хуя им не сказать?       — О, они обкончаются от счастья. Не, не говори, а то они ж на диван нассут кипятком. Просто скажи рост.       — А что мне за это будет?       — Давай не будем уже торговаться?       — Ещё как будем! — злорадствую.       — Давай потом, а?       — Семьдесят пять примерно.       — Ебать ты лось!       — Какого мама родила. Ещё что-нибудь?       — Нахер, нахер, развлекайтесь. Ссылку дать на фанклуб?       Представив глаза Бека, когда он это увидит, соглашаюсь:       — Угу, скинь.       — А, ещё… брату дай трубку.       Отдаю мобильный птенчику, и миленькое родственное чириканье уже не слушаю.       — Пойду хоть оденусь поприличней, — произношу громко.       И в тот же момент киваю Беку, мол, пойдём. В спальне спрашиваю его тихо:       — А у вас дома есть?       Наркоман со стажем, сразу понимает, о чём я.       — Есть.       — Деньги?       — Сочтёмся.       — Кстати, — я вытягиваю из комода приличную рубашку-поло, — у меня, похоже, будет новая работа.       — Завязываешь?       — Угу. Сам понимаешь…       — …шрам на животе, — Бек оскаливается.       Прочитал мысли, что ли? Дьяволов ублюдок!       — Да нет, не это!       — Не строй из себя семьянина, — усмехается Бек, — но если я у этого мальчика хоть одну слезинку увижу…       — Не увидишь. Думаешь, я до такой степени скот?       — Уверен. Но тебя ничто не остановит, так?       Скриплю зубами. Ненавижу, когда мне лезут в занятую змеёй душу. Заставляют меня думать о том, что я загоняю подальше. Об одном мужчине на всю жизнь. Семье. Верности. Я как пёс, только хожу рядом и нюхаю воздух, не решаясь приблизиться к таким мыслям.       — Мы сейчас идём? — любимый протягивает мне телефон.       — Да, ангелочек, — улыбается ему Бек.       Я смотрю на него так угрожающе, как только могу. Полукровка пожимает плечами. Да он сознательно меня злит!       — Ехать далеко?       — Вообще-то пешком дойдём. На соседнюю улицу.       — Ты не говорил!       — Говорил, — вздыхает Бек.       Ещё один кусок, который просто выпал из моей жизни.       Птенчик аккуратно опирается о меня ручкой, когда обувается. Надо это прекращать. Надо завязывать. Не хочу что-то забывать о нём.       На улице жутко ветрено, и в коротком путешествии мы жмёмся друг к другу, как пингвины. Особенно страдает Бек в своём франтоватом пальто — у него капюшона нет.       Зато вдвойне приятно зайти в натопленные комнаты. Уже с порога ясно, кто здесь обитает — экзотический паук: на полу, во весь коридор, плетёный ковёр, на арке в комнату — занавесь-сетка с ракушками, даже абажур сплетён из проволоки и лозы. Пахнет розами, сандалом и сигаретами.       В комнате-зале по-мещански уютно, не верится, что нынешние хозяева поселились совсем недавно.       — Снимаете или выкупили? — спрашиваю у Бека, распоряжающегося приготовлением чая.       — Кредит у нас на него зверский, — улыбается, — но мы справимся.       — Ты же больше не работаешь?       — Оказывается, вся эта хренотень, что я делаю со скуки, — обводит рукой интерьер, — неплохо продаётся. Уже и в других странах заинтересовались, не вру.       — Ви-и! — неожиданно пищит птенчик, обнаружив какой-то ящичек на полу.       — Ага, это старая Wii. Рабочая, можешь включать, — Бек даёт любимому пульт от телевизора.       Пощёлкав, птенчик обнаруживает там какую-то наркоманию с орущими кроликами устрашающего вида и погружается в процесс игры, похоже, с головой, прихлёбывая чай почти не глядя. Не совсем обычное поведение для человека, который первый раз пришёл в гости, но любимый всегда был непосредственным, а теперь и совсем.       — А как вы вообще умудрились сойтись? — спрашивает у меня Бек, забираясь на диван с ногами и беря в руки очередное плетёное произведение.       — Я же уже говорил.       — Хочу услышать адекватную версию.       Рассказываю, полукровка иногда кивает, а в конце заявляет:       — Ты тупой.       — Докажи.       — Это константная аксиома. Ты тупой.       Хмыкаю:       — Ты определись, тупой я или урод.       — Тупой урод, — определяется Бек.       — Тебе повезло, что я добрый, а у тебя чай вкусный.       Бек настораживается, откладывает незаконченную работу и идёт к входной двери. Животное чутьё у него, видимо — я услышал, что Чар вернулся, только когда дверь открылась.       Полукровка повисает на своём любовнике, выпрашивая поцелуй, как будто утром он мирно спал в своей постели, молился и пёк пирожки, а не с двумя парнями развлекался. Меня передёргивает, но лишь оттого, что я сам — ничуть не лучше. Сколько раз я провожал любимого, а потом ехал к клиентам?       Чар здоровается с нами, но недовольным нашим визитом не выглядит. Замечает, что птенчик эксплуатирует его приставку:       — Хочешь, вместе поиграем после ужина?       Любимый радостно кивает. Да уж, маленький, из всех, кто тебе подходит, ты почему-то выбрал меня. А я даже в играх нихрена не понимаю.       — Помочь с готовкой? — вызываюсь.       — Сами справимся, — Бек толкает меня в грудь.       — Надеюсь, это будет съедобно.       — Я готовить буду, — перебивает нас Чар.       — Можете пока принять ванну, — хитро улыбается Бек.       Да, понимает же, что я бы хотел иметь шанс на уединение, сам же испортил нам вечер. Больно уж сладко ласкать моего маленького любимого. Медовый месяц, если хотите.       — Тогда давай тебе бинты снимем, пусть шов «подышит».       — А… — я киваю в сторону любимого       У Чара на этот счёт своё мнение. Он наоборот, подзывает птенчика, и просит меня держать его за руку.       — Я сейчас сниму повязку, — говорит ему, когда осталась только салфетка на шве, — ты посмотришь. И это — не страшно.       — Не страшно, — заученно повторяет любимый.       — Я живой, я тут, — улыбаюсь ему.       И всё равно, вижу бесконтрольный страх в его глазах при виде зашитой раны, ещё чуть-чуть и он опять сорвётся. Дёргаю его на себя, прижимаю.       — Тихо, я здесь, тихо. Дыши. Дыши.       Дрожит, чувствуется, как напрягаются мышцы.       — Тут крови нет, — тянет его назад жестокий Чарльз.       — П-правда?       — Да, — ободряю я его, — врачи как раз зашили меня, чтобы я не умер.       — А мы всем миром тебе кровь сдавали, — отзывается с кухни Бек, — а четвёртая положительная, чёрт, только у меня оказалась. Ты где-то на пинту — мой брат!       — Не-ет, я же заражусь блядством! — притворно возмущаюсь.       Чар теперь очень выразительно на меня смотрит, но зато это немного успокоило птенчика.       — Мы, на самом деле, его не заслуживаем, — тихо произносит Чарльз, наблюдая за тем, как мой любимый осторожно пытается потрогать шов на моём животе. Который свежезабрызган фиолетово-синим спреем и выглядит не таким уж и страшным. Салфетку, пропитанную сукровицей, технично прибрал с глаз долой.       Он прав. Я не заслуживаю и такого друга, как Бек, что не пожалел собственной крови, буквально, и любимого, который… да слишком хорош, чтобы существовать! И даже внимания Чара я тоже не заслужил. Вообще, если бы не он… не хочется об этом думать.       — Только не мочить, — напоминает Чар.       Мы с любимым дружно киваем. Но, созерцая ванную, понимаю, что это как получится. Она — шикарная, угловая двухместная джакузи, хоть и старой модели.       Птенчик восторженно пищит, сидя на прорезиненной скамеечке внутри, когда я пытаюсь разобраться с управлением. Вот же Бек, вот же сводник. На полках — всё, что может понадобиться: шампунь, мочалки, гель для душа, презервативы, смазка. Думаю, хояева не обидятся, если мы чуть-чуть истратим.       Наплевав на рекомендации, плюхаюсь в воду, наполненную пеной и пузырьками, успокаиваю любимого поцелуем и волшебным заклинанием:       — Да не умру я!       И не щиплет шов почти, но, поплескавшись, исключительно соблюдая медицинские показания, привстаю из воды и пересаживаюсь на бортик. А вовсе и не за тем, чтобы притянуть к себе любимого и распустить руки! Непривычный к столь развратному обращению, он жмётся, вертится и, наконец, тихо просит:       — М-может, ты выйдешь на время?       — Зачем? — задаю вопрос, который Бек бы тут же объявил тупым.       — Ну… мне надо… подготовиться…       Такие темы для него — стеснительны. Как же мне иногда, как сейчас, хочется смять его невинность, сжать в руках до хруста косточек, впиться в него зубами…       — Не нужно, — произношу вопреки своим желаниям, — что у тебя за навязчивая идея?       Я же вижу, что ему страшно. До сих пор страшно. А я обещал. И, как бы змея не билась внутри, не плевалась ядом, сдержу слово.       — Ну, тебе же нужно, — не смотрит на меня.       — Да не нужно мне это! — почти сам себе верю, — я и так люблю тебя, я…       Осекаюсь. Да поздно. Вот они, широко раскрытые серо-зелёные глазищи. Приоткрытые розовые губы. Мой маленький любимый всё прекрасно расслышал.       Вот так вырвалось. Никакого пафоса, букетов, романтики. Просто чувства, ставшие и для меня неожиданностью. Нет, ну я был уверен, но сформулировать…       Сложно сказать, какую именно эмоцию несёт тот звук, с которым в меня вцепляется любимый, но я склонен расценивать это как позитивную истерику. Обнимается, трётся, находит мои губы своими. Целуемся, обнимаемся. Но вот уже настроение у меня совсем не развратное.       Да ещё и в дверь стучат.       — Выходите помогать! — Чар.       Слышно, как что-то строго говорит Бек, но кулинар из него аховый, видимо, всё-таки влез и что-то испортил, и чтобы успеть, нужна наша помощь.       Любимый тянет меня за руку, когда я оборачиваюсь, произносит, глядя мне прямо в глаза:       — Я тоже тебя люблю.       Вот так я и получил первое в своей жизни признание — стоя на плитке в чужой ванной, с голой мокрой жопой и болью в животе от противопоказанных водных процедур. Зато от обнажённого ангела, изогнувшегося в воде и пене, красивого до восторженного психоза.       Но дела нас ждали вполне земные. И, подобрав из вороха одежды браслет, я сбрасываю второй счётчик «ЧИСТ» обратно на «0 ДНЕЙ». Я не должен лгать. Хотя бы себе.