L.E.D.

      Опять надежды тщетны. Постель рядом со мной чужая и пустая. Холодная. Ну так нечестно, уже чувствую себя брошенным. Видимо, просыпаться надо пораньше, любимый тот ещё жаворонок.       Бек, кажется, не сдвинулся с места с прошлой ночи, лишь множил окурки. Кровоподтёк на скуле отчётливо заметен, но никаких мер не принято.       — Чарли твоего ангелочка в больницу отвёз. На консультацию.       — А ты почему не поехал?       — Это не нужно.       Полукровка выглядит каким-то совсем уж мрачным, и ни чая, ни чего-либо ещё мне не предлагает.       — Так и не помирились? — задаю я очевидный вопрос.       — Хуже. Чарли мне ультиматум поставил. Или он, или все мои загоны.       — Если врачи считают, что ты реально болен…       — Да насрать мне, — Бек добивает ещё один окурок, — мне бы и самому хотелось. Ну, знаешь, совместный быт, финансы, «дорогой, я дома!»       — Не рано ещё о таких вещах задумываться? — наклоняюсь над кофе-машиной, решая сам о себе позаботиться. — Чар — он же старше нас.       — Я хочу дом, — тихо отвечает Бек.       В эти простые слова вложены искренние эмоции. Безопасность. Покой. Чтобы не шарахаться от каждого шороха, не ждать, что тебя придёт насиловать стая псов, не пустой и одинокий, тёмный и холодный угол. Дом.       Во мне тоже что-то отдаётся. Да, я тоже хочу. Тонкие руки, обнимающие, как только я переступлю порог, запах еды, освещённые, тёплые комнаты.       — Вы съедетесь с ангелочком? — спрашивает Бек, но по-прежнему невесело.       — Не знаю, — честно отвечаю я, набирая кофе в чашки. Кофемашина что надо, но с моим напиток не сравнить.       — Но ты бы хотел? — продолжает допытываться полукровка.       Вопрос с подвохом и двойным дном. И маленьким кармашком сбоку. Не только праздное желание узнать, разделяю ли я его мысли, но ещё и пытка — готов ли я отказаться от прежней жизни? Сам я — не до конца уверен, змея внутри недовольна. Но Беку отвечаю:       — Да, хотел бы.       — Только не затрахай его до смерти, — полукровка приподнимает краешек рта.       — Я не…       Ну да, вчерашнее выглядит более чем некрасиво с точки зрения уже нормального меня.       — Я знаю. Ведёшь себя, как джентльмен, — в голосе Бека слышится одобрение. — Твой ангелочек наивный, конечно, как ребёнок, но вопросы мне очень толковые задавал.       — Надеюсь, — я подсаживаюсь за стол, беру из предложенной пачки сигарету, — ты его плохому не научишь.       — Сам научишь, — Бек всё также полуулыбается, — теперь он от тебя не отвяжется.       — Почему ты так думаешь?       Нет у меня уверенности, что, когда птенчик полностью осознает, до какой степени я «хорош», он не изменит своего отношения. Ведь то, кем я работал, как-то удалось скрыть, хотя даже мистер Птица узнал.       — Ты ради него грёбанный подвиг совершил, — полукровка пожимает плечами, — спас его, как принцессу!       — Не я...       — Ну да, не совсем ты, — перебивает меня, — и не совсем спас, но то, что ты туда вообще попрёшься, никто не ожидал.       — И поэтому вы с Чаром мне о нём сообщили!       — Ну мы сразу на связи его отца ставку делали, кто ж знал, что ты захочешь геройствовать.       — Я не хотел. У меня не было другого выхода.       — Не было выхода, говоришь… — Бек задумывается.       Со стороны это — подвиг. В новостях это сухое «содействие полиции». А для меня… Единственная возможность. Необходимость. Я никакой не герой, но, если спросить, я бы смог повторить. Я бы пошёл на смерть снова.       — Не будешь дожидаться? — спрашивает меня Бек.       — Нет, наверное, я им позвоню. Мне дома… прибраться нужно.       — Секретный комод, да?       — Не только.       Если я и любимый и вправду будем жить вместе, то мне от многих вещей нужно избавиться, запаковать, отвезти… нет, так меня будут уговаривать на «ещё разочек». Пошлю через курьера. Не себя. Меня и с работы выперли уже, наверное, да и лучше воздерживаться подальше от соблазнов.       — Кстати, ты не заболел?       — Нет, а что? — отвечает Бек всё равно каким-то непривычным тоном.       — Мы наедине, а ты даже ни разу не предложил перепихнуться.       — Очень смешно, — полукровка не улыбается.       Не буду я ему, в самом деле, душу травить. Похоже, он действительно нездоров. Просто если человек не выглядит больным, это не значит, что с ним всё в порядке.       Может, поговорить с Чаром? Всё же такие условия… возможно, заставлять Бека быть верным это всё равно, что танцевать того, у кого ноги сломаны. Я не знаю.       На улице по-прежнему промозглая и ветреная погода, и хорошо, что мой дом так близко. Интересно, Чар сам решил его купить, или Бек подсказал, чтобы рядом был «запасной аэродром»?       В родном доме холодно, пусто и немного пыльно. Как всегда, в общем-то, но я уже видел его другим, а к хорошему быстро привыкаешь. Царапается желание, чтобы любимый вернулся побыстрее.       Набираю Чару, но ответа нет, приходится скинуть ему и птенчику SMS. Ответ приходит только от любимого, и то односложный. Заняты, очевидно же.       Если нас тут будет жить двое, значит, придётся всё-таки открывать ещё одну комнату. Куда ж я запрятал ключ?       Родительская спальня, законсервированная, воздух немного спёртый. Вещи укрыты чехлами от пыли. Окно заклеено. Помню, как я сам всё это делал. Угрюмая мебель, никакого ощущения, что здесь когда-то жили люди. Все ценные вещи давно проданы. Не верится, что сюда может переехать птичка. Или что он вообще захочет переезжать.       Прибираясь, через приоткрытое в целях проветривания окно слышу подъехавший автомобиль. Бросаю всё и иду встречать любимого. Но тот лишь коротко обнимает меня и бежит в дом.       Зато из машины выходит Чар, и я понимаю, что, наверное, раз разговора не избежать, выскажусь.       — Вот, — блондин протягивает мне ключ с брелоком, — от нашего дома. Я на сутках сегодня, присмотри там за Беком.       Ключ беру, но отвечаю довольно неприветливо:       — Хочешь, чтобы я тебе сдавал, кто его жопу пользует?       Чар вздыхает, но, похоже, гораздо мудрее, чем я думал:       — Уже в курсе, да? Я просто знать хочу, сможет ли он хоть немного продержаться. Ничего же, ёб, уже не действует.       И заметно, что он на самом деле мучается, испытывает душевную боль. Как же этот полудемон его очаровал! А строил из себя целочку, «на мужиков не встаёт!» Вот она, чужая любовь со стороны, вроде и не явная, кажется, что вымученная и не настоящая, а на самом деле болезненно-острая. Причём, бесспорно, взаимная, но свой ад есть у всех, он прав.       — Я знаю, что это не надёжно, — блондин говорит очень тихо, — ты и сам его прижать можешь, понимаю. Но надеюсь, что…       Смотрит мне через плечо, я тоже оборачиваюсь. На пороге дома — птенчик, с моей курткой в руках. Вынес, чтобы я не замёрз.       — Хорошо, забегу вечером или ночью, — хлопаю Чара по плечу.       — Всё, захожу, — впихиваю птенчика обратно в дом, — не волнуйся так.       — Ты уборку делаешь? — любопытствует любимый.       Уже забежал в родительскую спальню и осматривается.       — Да я как бы хотел предложить…       — Ва-а-а, — пищит, совершенно меня не слушая.       В руках у него – толстый альбом тёмной кожи. Ну, знаете, такой, который должен быть у каждого родителя. «Мой наследник», «Мой ребёнок» или как-то так.       Пытаюсь отнять, но птенчик уже плюхнулся на родительскую кровать, взметнув облачко пыли и щебечет:       — Хочу посмотреть на тебя в годик, без штанишек!       — Может, тебе показать меня в двадцать один годик без штанишек? — предпринимаю отчаянную попытку спасти своё прошлое от позора.       Но соблазнение проваливается, любимый уже раскрыл альбом, и мне предстоят тяжкие пытки стыдом.       Хотя детских фоток голышом у меня оказывается всего две, и то я на одной лежу на животе совсем мелкий, а на другой сижу в пенной ванночке очень довольный.       — Облом тебе, извращенец, — притягиваю птенчика ближе, чтобы он создавал своим тёплым тельцем уют.       Зато есть жутко стыдные фото, где я ем торт руками или катаюсь на соседской собаке. Даже и не предполагал, что мама снимала меня так часто. Есть и удачные — я в ярких цветах, или в парке аттракционов. Фото со львом! Ого, совсем не помню этого.       Когда мы доходим до школьных фотографий, любимый заявляет:       — Всё это как будто не ты.       — Почему? — спрашиваю, уже зная ответ.       — Шрама не хватает, непривычно.       — Теперь хватает, — тискаю любимого.       Не просто хватает, перебор уже. Да я бы много отдал за возможность проснуться с чистым, обычным лицом, которое способно на правильное отражение эмоций.       — А почему у тебя с выпускного фото нет?       — Я пропустил.       Просто не пошёл. Не стал портить остальным праздник и выпускной альбом.       Перелистнув страницу, находим единственное, последнее, фото. Я сижу в комнате, спиной в кадр, обхватив голову руками. На коже — свежие, ещё воспалённые, розы. Понятия не имею, зачем мама сняла меня таким образом. И этот одинокий снимок идёт таким контрастом ко всем остальным, радостным и ярким, что немного жутко. И да, я до сих пор остаюсь тем подростком, запертым в комнате. Запертым в своём мире, за шрамом и неприступной оградой из роз и шипов. А кто любит гнездиться в колючих кустах? Маленькие птички.       — А это кто? — любимый показывает мне фото, выпавшее из-под обложки.       — Ну это… — мнусь.       — Я понял, — птенчик откладывает его в сторону.       Потому что на одном из сегментов я недвусмысленно целую парня в щёку. Да, я был юн и влюблён, я считал, что это навсегда… Принёс эту ленту из фотобудки маме, показал. Я не помню, какие именно слова услышал, но это навсегда оборвало между нами связь. Я и подумать не мог, что она сохранила это фото, а не изорвала в мелкие клочки.       — Надеюсь, всё в прошлом? — любимый закрывает альбом. — Tы выглядел счастливым… с ним.       — Ошибаешься, — тяну любимого к себе, — это я сейчас — счастлив.       И у нас уже есть совместные фото. Правда, в цифровом виде — биче современных воспоминаний. Когда-нибудь потом распечатаю… никогда.       Ответив мне на поцелуй, птенчик произносит с упрёком:       — Может, ты хотя бы улыбнёшься?       За три года я отвык от этого, но любимый же не боится. Он не знал меня другим и, кажется, умудрился влюбиться в именно такого, уродливого, меня. За что, маленький? Что во мне особенного?       — Скажи лучше, ты бы хотел жить со мной?       Птенчик ни на секунду не задумывается:       — Да. Я же твой муж!       Сколько важности! Не выдерживаю, улыбаюсь. Сдаюсь, ты опять выиграл, птичка.       — Не знаю только, где вся твоя сувенирная коллекция разместится…       Тоже улыбается:       — Её везти на грузовозе надо! Брошу. Ой… — осекается.       — Что?       — Я шарик у Бека и Чара забыл!       — Хочешь, я схожу за ним?       — Да нет, я потом заберу, — в ответ.       И прозвучало это так, что я просто обязан был тут же пойти. Тем более, я сам тот ещё растеряха, и оставил свой мегабраслет на тумбочке.       — Я быстро, — чмокаю любимого в макушку.       И ещё одно. Я бы хотел предупредить Бека, чтобы он не творил непотребства хотя бы сегодня. А там, глядишь, Чар оттает, и они помирятся.       Звоню в дверь. Тишина. Стучу. Без ответа. Набираю полукровке на мобильный — отключён. Ну мало ли, ушёл куда. Возможно, что и блядовать.       Аккуратно отпираю дверь. Тихо. Шар обнаруживается тут же, поблёскивая на столике в прихожей. А вот браслета в спальне не оказывается. Где же… в ванной!       Странно, рядом разбросаны вещи. Заперто? Изнутри. Но свет горит. Бек что, купается? Да нет, тихо. Стучу. Снова тишина. Стучу громче. Чем он там занят? Отсасывает у кого-то? Уснул? Стучу уже ногой. Тихо. Стучу сильней, и дверь не выдерживает, хрустит. Ну раз уж сломал, то доведу дело до конца.       В нос бьёт острый запах. Кровь. Бек бы действительно, спал, глаза закрыты, лицо — спокойно, расслабленная поза, рука на бортике ванны, только вот вода, в которой он лежит, грязно-бурая. Доходит ему до груди, и на как будто вылинявшей коже чётко проступают линии татуировки-лотоса у самой её поверхности. На кафеле пола расползлось чёрное пятно. С кончиков пальцев Бека срывается тёмная капля и падает вниз. Нет, Господи… нет!