L.E.D.

      Паника — мой самый страшный враг сейчас. Я не птенчик, но шатнуло, тошнота подкатила к горлу. Пульс, точно… есть. Нитевидный, и с каждым ударом упитанный ручеёк с руки капает жизнью на пол. Бека убивает собственное сердце. Вода — тоже враг.       Действовать — быстро. Вынуть из воды, положить на пол. Тело неожиданно тяжёлое. Аптечка — совсем рядом, в ванной. Сказывается, что Чар — американец. Бинты, жгут. Только один, чёрт.       Пусть разрезаны вены, да ещё и вдоль, но это не отменяет перетягивание рук. Вторую… чем же… резинкой от тонких трусиков Бека. Кроме шуток, всё сгодится. Звоню в службу спасения, сообщаю адрес, что случилось. На том конце меня просят успокоиться и не паниковать, но пока эта овца-диспетчер растелится, что мне делать, Бек — умрёт. Рявкаю, чтобы поторопились с помощью.       Бинтую ему руки настолько туго, насколько могу, на белом проступает вишнёво-алое. Страшно. Смотреть на его бледные губы и посеревшее лицо — ещё страшней. Сосредоточиться. Без паники. Справимся, справимся…       Согреть его, вот что ещё нужно. Бегом за одеялом, завернуть его, прижать к себе. Ну что же ты, зачем…       В этом — весь Бек. Распорядиться собственной жизнью, уйти максимально красиво — не таблетки, не застрелиться, и уж тем более не повеситься или спрыгнуть с высотки. Чтобы остаться и после смерти — красивым. И не я его должен был обнаружить, а Чар, утром, уже совсем холодного.       Мотив у полукровки — неясен. Что угодно. Ссора с Чаром, невыносимость ломок, невозможность подавить свои желания. Это сейчас и не важно.       Громкий звуковой сигал. Приехали-таки. Выношу Бека на руках навстречу санитарам. И задеваю стоящий на самом краю шар с дельфинами. Он падает, разлетаясь осколками стекла, керамики, блёстками и каплями воды. Трагедия. Птенчик будет очень расстроен. Но не важно это…        Киваю врачам. Да, я поеду с ним. Завывание сирены. Кислородная маска, какие-то уколы. Руки полукровки, закреплённые выше туловища. Меня хвалят за грамотно оказанную помощь, спрашивают, в какое время наложены жгуты. Неизвестно, зачем, их тут же перетягивают на другие, а в похвале я не нуждаюсь. Единственное, что сейчас важно — спасение жизни этого придурка…

♥♥♥

      …сижу в, как всегда, светлом и холодном больничном коридоре, прислонившись к стене. Мне нехорошо, мутит. Звонит телефон, это любимый.       — Ты только не волнуйся, — произношу я фразу, после которой все только сильнее начинают волноваться. — Я в больнице, но со мной всё в порядке.       — Я приеду, — суетится птенчик.       Не верит. Но тут он мне, когда Бек балансирует на грани жизни и смерти, а я весь перепачкан кровью — не нужен.       — Нет, — строго запрещаю ему, — оставайся дома и жди меня. Я в порядке. Я Бека привёз.       — А что с ним? — беспокоится.       — Потом, всё потом. Я скоро приеду.       Отключаюсь, откидываю голову, прижимаясь спиной к прохладной стене. Не пойму, жарко мне, холодно или просто муторно. Ломает, что ли? Или я просто так переволновался?       — О, а ты что здесь делаешь?       Напротив меня остановился Чар в костюме санитара, в руках планшет с бумагами. Делает обход. И ничегошеньки не знает. И я так не хочу становиться тем, кто расскажет ему плохие новости, не хочу…       — Бека привёз, — стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно. — он в реанимации, он…       — Нет, — блондин вцепляется побелевшими пальцами в планшет, — та «скорая»… нет!       Снова закрываю глаза, слушая топот ног Чара, а затем звуки больницы. В животе ворочается тошнота и горячая боль от левого бока вправо-вверх. Задираю изгвазданную футболку, когда остро чувствую неладное.       Всё же мне было противопоказанно поднимать тяжести, и пусть Бек весил не так много — не снятые и незажившие швы лопнули, и салфетка, которой я теперь заклеиваю рану, пропиталась кровью и набухла. Не знаю, насколько плохо дело, но от такой мелочи глупо терять сознание, к тому же в стенах больницы. Сейчас посижу, подышу, поищу для себя помощи.       — Прошу тебя! Нет, умоляю! — вылетевший из-за поворота Чар чуть ли не в ноги мне падает. — Помоги ему!       — Спокойно, — опираюсь я о его плечо, но не утешая, а чтобы самому не упасть, вставая, — что такое?       — Кровь, — умоляет меня, — у вас одинаковая, в больнице маленький запас!       — Тихо, — разгибаю локоть, спонджик падает на пол, кровь из вены больше не сочится, — я уже сдал, сколько мог. Хоть бы паёк донора выдали, суки.       Улыбаюсь, чтобы поддержать мертвенно-бледного, испуганного Чарльза. Если я переживаю за жизнь Бека, то он — и подавно.       Но чего мне стоило её сдать! Ругань, крики — у меня ни анализов донора, ни теста на наркотики и алкоголь. Который бы я всё равно не прошёл. Пришлось просто агрессивно тряхнуть врача за плечи, и пообещать, что, если меня самого не допустят до донорства, я из него эту кровь выжму. Больничная карта сыграла — ВИЧ и гепатитов у меня не находили, а случай всё же экстренный.       — Не умрёт, — убеждаю, — не в твою смену. А вот я — точно.       Демонстрирую Чару свой неблагополучный бок, блондин ругается, потом оправдывается:       — Все хирурги заняты, чёрт!       — Да я потерплю, — улыбаюсь.       Куда там. Дёргает так, как будто нарывает, или кишки наружу просятся.       — Блядь, меня точно уволят! — Чар едва не волочит меня за собой по коридору, вталкивает в одну из операционных.       Горит фиолетовый свет, пахнет дезинфектантами. Видимо, готовят к операции, или наоборот, убрали после неё.       — Ау, — блондин обжёгся, доставая инструменты из стерилизатора. — На твой страх и риск.       Киваю. Мне, если честно, всё равно, как там всё будет исправлено, как это будет выглядеть, подцеплю ли я инфекцию.       — Стой смирно, — требует Чар, — будет очень больно.       Ещё бы — руки у него подрагивают, и даже нить на изогнутую иглу он надевает не с первого раза. Сдирает салфетку, протирает шов спиртом. Да, местами лопнул, края разошлись и измочалились, но я ожидал, судя по ощущениям, чего пострашней. Брызгает чем-то, отчего всё слегка немеет. И поэтому иссечение почти не чувствуется. Но когда стягивает кожу и втыкает иглу, я готов обоссаться от боли. Но я же мужик, только зубами скрипнул, и стараюсь не обращать внимание на эту дикую и антисанитарную процедуру.       — Молодцом, — хлопает меня по плечу блондин, — всё, закончил.       Бросает инструменты в мойку, ополаскивает руки.       — Медицина передовых стран, двадцать первый век! — одёргиваю футболку поверх заклеенной по новой раны.       — Сам просил, — огрызается Чар. — Я к Би.       — Я с тобой.       Когда я убедился, что мне не грозит выпадение органов, сил как-то сразу прибавилось.       — Хорошо, только не в таком виде.       Чар стягивает с себя робу, снимает рубашку и протягивает мне:       — Надень, не пугай народ.       Маловата в плечах, приходится оставить полурасстёгнутой, но так не видно кровавых потёков на футболке, он прав. А сам всё равно в форме, никто и не заметит, что под ней – ничего.       — Его уже зашили, наверное, и перевели, раз кровь перелили.       Чар достаёт из кармана мобильный и кому-то звонит, узнавая. Потом машет мне, мол, пошли.       Однако в двухместной палате, одна из коек которой не занята, Бек всё же не один. Мой любимый, птенчик, примостился рядом, одетый в халат для посетителей, что ему велик. Не слушается меня, своевольный птичка, э-эх.       Обнимает меня, я упорно не морщусь, со мной же, по легенде, всё в порядке.       — Прости, я не послушался, — произносит тихо.       — Ничего, — глажу его по голове.       — А с ним что вообще?       — Попытка самоубийства, — сухо отвечает жестокий Чар.       Любимый прижимается ко мне, вздрагивает. Да, его сестра же говорила. Тоже две попытки покончить с жизнью. Судя по неповреждённым ручкам и шее — таблетки, или ещё что поинтересней. Что же вы такие хрупкие, неустойчивые...       — Би, — Чар садится рядом и зовёт полукровку, как будто тот может его услышать, — Бек… Бекверди…       Однако. Я-то думал, что это просто прозвище, или, на худой конец, он какой-нибудь Алибек или Отабек. Не так экзотически. Выглядит эта диковинка сейчас просто ужасно — бледнющий, под глазами чёрные круги, дышит почти незаметно. Но если не подключён к аппарату — точно будет жить. О том, что он не просто заболел, свидетельствуют только плотно забинтованные руки и капельница, отвод которой заканчивается иглой под ключицей. На руках-то уже ни одной целой вены для этого не осталось.       — Это я виноват, — непонятно кому говорит Чар.       — Вздор, — я чуть отстраняю любимого и достаю ключ.       Показываю Чару, махнув перед его носом пушистым брелоком:       — Ты его этим — спас. Не будь у меня ключа, и не попроси ты за ним присмотреть…       — Спасибо, — блондин перехватывает мою руку сверху своей, — если бы не ты…       — То ты бы нашёл его с утра сам, — жёстко произношу, отчасти мстя за травмирующие новости для любимого.       — Не говори так, пожалуйста, — в свою очередь просит меня птенчик, — им и так плохо.       А мне, можно подумать, хорошо. Вот прям по кайфу всё происходящее.       — Я буду здесь, с ним, — говорит Чар.       По его тону понимаю — выгоняет. Ему много что нужно обдумать или сказать своему бессознательному любовнику. Острое чувство вины и несправедливости, вот что его терзает.       — А когда-то ты сам хотел его убить, — напоминаю.       Чар вскидывает голову, косички брякают бусинами:       — Не хотел. Должен был.       Птенчик, уже в коридоре, пихает меня:       — Ну зачем ты так!       Пожимаю плечами. Сам не знаю. Из-за обострённого чувства вредности, не иначе, подстёгнутого болью в боку.       — Лучше обещай мне, маленький, — прижимаю его к себе, — что ты сам больше так делать не будешь.       — Сестра рассказала, да? — чуть отстраняется, в глаза мне не смотрит.       — Она много что рассказала, — притягиваю любимого назад, обнимаю, — просто знай, что ты для меня — самое важное, самое ценное.       — Не говори это, не говори! — протестует, — мне неловко!       Чудо моё, неизбалованное вниманием. Проклятая змея, как она ещё смеет сомневаться, что этот мальчик — то, что мне нужно на всю жизнь. Ещё ближе, наклоняюсь, игнорируя взвывающую боль в животе, дотрагиваюсь своими губами до его губ. Я измучен, болен. Исцели меня, мой ангел, подари мне свой вкус, своё тепло и любовь.       — Тут вам не бордель, — прерывает нас грубым окриком дежурная медсестра, — часы посещений окончены.       Опять нас гонят, но на этот раз уже из больницы.       — А что, ты без куртки? — беспокоится любимый.       Да, последнее, о чём я думал, держа умирающего Бека на руках, так это о собственном тепле. Развожу руками. Мол, так уж вышло.       — Ладно, тогда такси, — решает птенчик.       Я, естественно, и без гроша в кармане, карты тоже нет, потому что идти-то надо было — пустяк, на соседнюю улицу. Никто и представить не мог, что поход так закончится.       — Я, ещё, кажется, там дверь не закрыл, — вспоминаю уже в машине.       Меняем адрес, никаких проблем. Но когда любимый расплачивается по счётчику, чувствую себя жутко неловко. А ещё у него смешной бумажник, с сине-красно-белыми роботами. Взрослый, замужний человек!       Точно, дверь едва не на распашку, ну хоть их не грабанули, и то хорошо.       — Не ходи, — толкаю птенчика в грудь, чтобы он остался в коридоре.       Нужно всё-таки забрать браслет, а если птичка увидит всю эту кровь… Она уже успела застыть и частично засохнуть на полу. Выдёргиваю из ванной пробку, чтобы страшную, грязную воду засосало в канализацию. По-хорошему, тут нужно делать уборку, но пусть этим Чар занимается, его же любовник такое вытворяет.       Безделушка, что исправно считает дни, находится довольно быстро, на полке. Защёлкиваю. Важная вещь. Но включив, понимаю — не моя. Это браслет Бека, судя по всему, последнее, что он снял с себя перед запланированной смертью. Кладу на место.       Мой же, как у истинного растеряхи — у ванны, в тёмном и пыльном углу. Ну хоть работает.       Птенчик, в кои-то веки послушно, сидит в коридоре на пуфе и вертит в руках какую-то серо-синюю завитушку. Хвост от разбитого дельфина — доходит до меня.       — Прости, маленький. Я нечаянно, тут…       Мотает головой:       — Нет, ничего. Жалко, конечно, но тебе не до этого было!       Обойдя осколки, тискаю любимого, обещаю:       — Мы тебе новый купим. Какой захочешь, честно. Хочешь, сегодня поедем?       — Нет, — мотает светлой головой, — потом. Когда Бек выздоровеет, и тебя отпустит.       — Что, прости? — строю я из себя святое непонимание.       — То, — птенчик хватает меня за руку, поворачивает её и хлопает по сгибу локтя, сейчас закрытому рубашкой. — Хочешь сказать, это от лекарств?       — Э… да.       — Хоть в глаза мне не ври.       Птенчик очень серьёзен, за чертами безмятежного ангелочка выступает что-то суровое, очень взрослое и мужское. Узнал, догадался — не важно.       — Ладно, прости.       — Что будем делать? Цепь, больница? Что?       Если бы я сам знал, маленький. Если бы я только знал.