L.E.D.

      Находясь в обществе уютного спящего любимого, я, естественно, тоже сдался на милость сну. А проснулся оттого, что мы как-то подозрительно долго стоим, да и спина в таком положении затекла.       Осторожно высвободив руки из-под только слегка закопошившегося птенчика, решил выйти из машины, размяться, а заодно и узнать, куда подевались водитель и штурман. Если бы что-то сломалось, нас бы уже разбудили. Значит, скорее всего, парни банально пошли поссать.       Закуриваю и осматриваю окрестности. Остановились мы на обочине, на лесистом участке дороги. Фары горят, наверное, затем, чтобы оросители деревьев не заблудились.       Но сигарета подходит к концу, а обратно их что-то нет и нет. Поёживаюсь. Прохладно, кстати, чтобы так долго в лесу просто так прогуливаться!       Хотя Бек очень любит задерживаться, час назад ему срочно приспичило остановиться купить кофе и блинчик с начинкой в круглосуточной забегаловке для дальнобойщиков, и мы потратили битых полчаса на такое простое действие. Разглядывать цены, выбирать, торговаться, кажется, приносило ему удовольствие, но мы с Чаром были готовы его уже через прилавок нагнуть и с двух сторон воспитать, когда он наконец определился.       Похоже, что карма его поймала, и блинчик был не очень свежий. Или их обоих волки сожрали. Да я озябну ждать!       Передумав поджигать очередную сигарету, решаю поискать заплутавших. Это не трудно, на снегу чёткие следы в свете фар. Если собьюсь — поаукаю, что уж там. Хотя далеко идти не пришлось — полтора десятка шагов — и я их заметил.       Беку, оказывается, не плохо. Наоборот, ему, судя по лицу, очень и очень хорошо. Вжался спиной в ствол дерева, закрыл глаза и изогнул шею точно так же, как тогда, когда я прижимал его к подоконнику в курилке.       Только теперь я — не при делах, виноват — Чар. Опустился на колени в снег, облапал бедра полукровки и уговаривает его вернуться. Способ выбрал — верный, по себе знаю. Давай, заглоти поглубже, двигай головой размеренней. Надеюсь, ему нормально дышать, разбитым-то носом. Выглядит вполне себе довольным, это гетеросексуал-то переученный. Н-да, доказательства того, как приручил его Бек.       Мороз парочку тоже, похоже, не интересует. Любовью греются, чтоб их. Даже куртки порасстёгивали. Бек рассеянно, медленно поглаживает Чара по волосам, покусывает губу и дышит намного чаще, чем обычно. Значит, вот-вот всё закончится, и парочка будет крайне смущена, если заметит меня. Фигуры резко высвечены фарами, свет-тень, всё чётко. В отношениях бы им такую определённость.       Борюсь и справляюсь с желанием посмотреть на них ещё, узнать, как Чар, у которого, как мы все знаем, «на мужиков не встаёт», выйдет из ситуации. Сплюнет? Нет? Моё ли это дело? Ничуть. Моё дело было — приглядывать за любимым, и то я не справился.       Потому что птенчик выкопался из пледа и из машины выбрался. А увидев меня, пробирается навстречу, утыкается, прижимается, всхлипывает. Хотя я ожидал, что наоборот всё будет.       — Как же я испугался, — тихо произносит, — вы зачем меня бросили!       Да уж, представляю, просыпается он в машине один, посреди леса, где он — не знает, как попал сюда — тем более, ночь и никого нет.       — Если чего и бояться, то тебя, — опомнившись, уже ворчит, отталкивает меня. — Пусти.       — Не-а, — прижимаю его только крепче.       Ещё чего, никуда не пойдёт.       — Пусти! — сопротивляется уже активнее.       — Нет, — я не собираюсь сдаваться.       Сопит. Фырчит. Наконец, тихо говорит:       — Я в туалет хочу.       — Это хитрость, — усмехаюсь. — Не пущу.       — Тогда выбирай, — птенчик серьёзен, — в левый ботинок тебе напи́сать, или в правый?       — Ладно, ладно, — отпускаю его. — Тебе помочь?       — Лет с двух сам умею, — огрызается.       Похоже, такой манеры от меня нахватался. Жизнь с калекой научит хромать, как говорится. Но всё равно приглядываю, стоя поодаль, потому что любимый — больной и слабый.       Справляется, и мою руку, предложенную, чтобы выбраться из сугроба, отпихивает. Играешь в гордость, маленький? Ну-ну, я запомнил, как ты меня в тёплой постели от себя отталкивал, да.       Очень сильно захотелось опять завалиться, ночь же кромешная, а не в промёрзлом лесу торчать. Но ехать ещё, наверное, час или два. Зато потом я точно затащу любимого в кровать, лечить любовью. Мне тоже терапевтическая доза бы не повредила, вон, на проделки этих лесных отморозков чуть не встал.       Вернулись, курят, опревшись о капот машины, при виде меня делают вид, что ничего не случилось. Похоже, до конца они всё равно не помирились, и Чару придётся ещё постараться, чтобы загладить вину. Как и мне.       — Я с тобой — не поеду! — надувается птенчик.       — Поедешь, — иду я на прямую конфронтацию.       Но любимый, похоже, не на шутку упёрся и запрещает мне садиться рядом:       — Не поеду!       — Я поеду, — вмешивается Бек, — а то так мы до утра простоим.       Хочется ляпнуть, из-за кого, мы, в общем-то, больше всего задерживаемся, но вовремя прикусываю язык.       На то, чтобы я сидел впереди, птенчик соглашается, и я предупреждаю Бека:       — Только без рук!       — Ну чуть-чуть! — в шутку протестует тот.       Конечно же, лапать моего любимого он не собирается, и уже через минут десять-двадцать они вдвоём мирно посапывают. Убедившись в этом, спрашиваю у Чара, который и в темноте ведёт машину очень уверенно:       — Ну что, насосал прощение?       Не ожидавший вопроса, давится воздухом на вдохе, но затем отвечает, почти серьёзно:       — Не, не насосал. Видел, да?       — Угу, — киваю.       — Хреново получается, наверное, — нервно улыбается.       — Ты думаешь, что он тебя вообще не простит?       Помолчав, Чар кивает:       — Почти уверен. Если поставить себя на его место…       — Никому бы из нас не захотелось быть на его месте.       — Это ты точно сказал, — Чарльз вздыхает, — обидели мы их, ты, кажется, сильнее. Делать что будем?       — Прощения просить, — я задумчиво смотрю в окно.       — Понятно, — блондин постукивает пальцами по рулю, — тоже нет плана? Тебе легче, придумаешь. А я через пять дней обратно еду.       — Работа?       — Она самая. Неделю через неделю, я этот график зубами выгрыз. После того, как понял… ну, что нужно вернуться.       Всё же менталитет у него американский. Не бросил всё, не понёсся очертя голову. Может, у этих заокеанцев и проблемы с моралью и обыкновенной порядочностью, но деловую хватку и разумность — не отнять. Конечно, не все там такие. Так же, как и не все шотландцы любят и ценят деньги. Это всё стереотипы. А мы с ним и так — необычны. И отличает нас… да ничего особенного. Пара мальчиков, цены не имеющих, позади.       — И что же тебя подтолкнуло вернуться?       — Если я скажу, что совесть, ты же не поверишь? — усмехается.       Киваю. Если человек принимает настолько сложное решение, то поменять его могут только очень значимые причины.       — Тогда честно. Мне некомфортно стало… ну, если ты поймёшь.       Не буду перебивать, Чар может пооткровенничать, если созреет. А там, может, и я что полезное для себя выужу. Пойму дополнительные, психологические причины, почему у меня с птенчиком складывается… плохо всё складывается.       — Дело не в том, что другой город, всё новое, жильё, работа… а в том… что… ну, пусто. Не то чтобы Би мне постоянно в душу лез, наоборот, скорее… — замолкает, обдумывая, не находит слов, перескакивает: — я решил исправиться. Думал, подцеплю себе секси-цыпу, хоть развеюсь. И пристроить «дружка» хотелось жутко.       — Ну и, — произношу я для связки диалога.       — Нашёл такую, блондинка, фигуристая, всё, как надо. Уговорить — дело получаса, через час — уже у меня на квартире, сосёт, как доильный аппарат, разделась, ну как надо… и тут меня накрыло, да по-страшному. Думаю, неужели подлила мне чего, гадина? А потом очухиваюсь. Нет. Не хочу. Просто не хочу. Выкинул её нахрен с вещами.       — Мачо, — хмыкаю.       — А то, — усмехается. — Хорошо, думаю, раз такое дело — смотаюсь в другой район, пока ещё не разошлись все.       — В клуб «Голубой котёнок»? — чуть не ржу.       — Примерно. Думаешь, я помню, как он назывался? Я столб от пешехода отличал с трудом! Каюсь, вожу машину бухим. Постоянно! — ржёт.       — Смертник. Ты не отвлекайся.       — Ну, подобрал себе и там что-то очень пассивное, сносное и сладенькое. Решил домой не возить, вот прямо там кинул — кивает на заднее сиденье, где сейчас спят Бек и птенчик, — Бля, теперь аж стыдно. Ну, короче, тогда дело веселей пошло.       — Я рад, а то уже настроился о твоей нервной импотенции слушать.       — И как тебя твой парень терпит, — ворчит Чар. — Получилось всё, получилось. Дал денег, отпустил. Курю и думаю: «А зачем я всё это делаю? Зачем вообще всё? Для чего?»       — Ого, ты пошёл в пьяницы-философы, — фыркаю.       — И тебе советую, — Чар, обгоняя фуру, на меня не смотрит, — полезное дело. И вот угадай, какая мне мысль в голову пришла.       — Да что гадать, — пожимаю плечами, — вон, позади меня спит твоя умная мысль.       — Твоя тоже, — косится, — если ты ещё не понял.       Понял я, понял. Умом. Ещё бы инстинкты приручить, объяснить змее, что кусать своих — нельзя. «Фу, место! Плохая змея!» — как-то так. Боюсь ещё чего-то такого натворить, что потом совсем не исправить будет. Без конкретики, а то ещё подам змее идею.       — Ты лучше вместе со мной подумай, как доверие возвращать будем, — Чарльз, похоже, не отстанет от меня.       — Не знаю. Может, подарками?       — О, да — купить — дело хорошее. Я привёз для Би кучу всего. Знаешь, как долго думал? Вот с бабами проще. Цветы им там, украшения, бельё можно. И всё, тебя простили процентов на семьдесят точно, а то и полностью. А тут как? Что делать?       — Но ты же придумал.       Прислушиваюсь, чтобы тоже взять на вооружение, я придумывать подарки никакой не мастер.       — Ага. Это мне много серых клеток сожгло! Но я тебе — не скажу. Ишь, уши греешь.       — Ну и ладно, — отворачиваюсь, — я у Бека и выспрошу. Он обязательно похвастается.       — Если только мне их куда поглубже не засунет.       — Если засунет, в следующий раз купишь поменьше диаметром. Могу посоветовать, кстати.       — Так это что, правда, что ты торгуешь… ну, всяким?       — Правда, — киваю. — Нет, я не стою у лотка и не ору: «Кому хуи зелёные, красные, большие и побольше? Вагины-девственницы, сладкие, как персик!»       Блондин гыгыкает в руку, выдыхает, спрашивает:       — А что, и такие бывают?       — Да хоть банановые, я как раз занимаюсь закупкой. Тебе оформить?       — Нет! Да и зачем?       — Тебе вот он, — киваю назад, — расскажет, зачем, невинный ты наш.       — Я знаю! — Чар вспыхивает, почти как школьник. — Всё равно ничего не куплю. Не стыдно. Страшно. И так моя жопа под угрозой.       — Обещал уже, что ли? — интересуюсь.       — Нет, но…       — Ничего, потерпишь. Во имя любви-то! — моя очередь гыгыкать.       — Я твоему идею подам, — угрожает мне блондин, и я тут же затыкаюсь.       Н-да. Я, конечно, птенчика очень люблю, но такое ему вряд ли позволю. А змея-то тем более не разрешит. Если захочет надо мной подоминировать — сверху посажу, пусть самовыражается. Хотя, конечно, я так не люблю, но это связано с тем, что на клиентов в такой позе было смотреть не очень приятно, а ещё и лицо нужно хотя бы не брезгливое делать.       А с любимым таких проблем точно не возникнет. Более того, я бы очень и очень хотел посмотреть, как он будет двигаться, как… так, хватит мечтать. Неизвестно ещё, что и когда мне там светит.       — Я тогда Беку скажу, чтобы он на подарки не вёлся.       — Слабовата угроза, — Чар посматривает на часы, — тут и так непонятно.       Хочется ему сказать, что тут-то как раз всё ясно. Тот не откажется. Как бы он не менялся, суть не вытравишь — он проститутка, и привык получать деньги и подарки. Привык, что ему что-то дают, и не считает это подкупом. Это — плата. Мена на услугу.       — Ну тогда наоборот, — выкручиваюсь, — замолвлю за тебя словечко. Кстати, мы скоро приедем?       — Все водители ненавидят этот вопрос, — отвечает Чар, — да, скоро. Вон те огни, — показывает мне вперёд, на блёстки в холмах, — нашего города.       — «Нашего» или ты опять уедешь?       — Не трави, а? — огрызается, — Так и буду, наездами.       — А мне честь Бека беречь неделями, что ли? — возмущаюсь.       — Я сам поберегусь, — отвечает он.       Оказывается, проснулся, и тихо слушал, о чём мы говорили.       — Кстати, на какие там подарки мне не вестись? Ты мне что, подарки привёз? — теребит Чара за плечо.       — Да, я подумал…       — Гони давай, — Бек складывает руки на груди, баюкая, видимо, очередную судорогу, — я хочу подарки!       От меня не укрылось, как Чар облегчённо вздыхает. Сложнее тебе, говоришь? Ну-ну. А мне что делать? Любовь и внимание птенчика, ребёнка из семьи, где от него всегда откупались, точно не купишь ни за какие деньги. Нет, это не значит, что ему совсем не нужно покупать ничего. Дело совсем не в этом. Крошечная безделица, такая, как снеговичок с лампочкой внутри, значит несоизмеримо больше, чем какая-нибудь коллекционная фигурка ценой в половину автомобиля.       — Может, опять как-нибудь в аквапарк сходим? — спрашиваю я парней.       — Ну да, умник, — отзывается Бек, — ты же шар разгрохал.       — Твоей, кстати, умирающей жопой! — огрызаюсь.       — Не спорьте, — перебивает Чар. — Сходим. И в кино сходим. Куда хотите сходим, только сидите тихо, в город въезжаем!       Замолкаем. Хочешь жить — не отвлекай водителя. Пусть Чар и пьяный катается, но это когда один. А не с самым ценным грузом на борту. Живым, закопошившимся:       — А к кому мы поедем? — трёт рукой заспанные глазищи.       Действительно. Если Чарльз и Бек едут по одному адресу, и будут там мириться или спать до утра, но, скорее всего, шелестеть подарочной упаковкой, то мы с птенчиком — неопределённые, несмотря на то, что вроде как женаты. Жить со мной он, конечно, согласился, но действительно ли это решение до сих пор?       — Откуда похитил, туда и верну, — решает за всех Чар, сворачивая налево, — надеюсь, проскочим.       Да, шансы неплохие, ещё поздняя ночь, ну или крайне раннее утро — в любом случае непроходимая тьма. И все спят. Или только мы так думали.       Потому что едва автомобиль тормозит у дома птенчика, и он ещё только дверь открывает, как на крыльце появляется Её Высочество Цербер. В ярко-розовой меховой куртке, но совсем не милая. Его сестра, взлохмаченная, и оттого ещё более похожая на ведьму, упирает руки в бока.       Видно, что больше всего Чару хочется дать по газам и свалить куда-нибудь не ближе Луны, но проблемы так не решаются. Поэтому он вздыхает, глушит мотор и выходит.       Почувствовав себя последним трусом, выхожу следом, но видит Бог, я бы хотел билет на звездолёт до марсианской колонии. А у всех у нас только один пропуск, в Ад.       Потому что девушка, коротко обняв брата, немного теряется, на какую из жертв начинать орать сначала. Но потом открывает рот…       Мы глохнем, в соседних домах загораются окна, а на соседней улице — завывают собаки. Интересно, когда это кончится, и будет ли она повторяться в ругательствах.       Избавление приходит, откуда не ждали. На крыльцо входит миссис Птица, кладёт девушке руку на плечо и воцаряется блаженная, звенящая тишина. Что-то тихо говорит ей на ухо, отчего сестра птенчика чуть не красными пятнами покрывается, так ей трудно сдержать гнев.       Нам же благожелательно улыбается:       — Заходите, мальчики, отдохнёте.       Несмотря на это, идём внутрь мы с Чаром как на казнь. А вот Бек — легко, улыбаясь. Небось проржался в машине с нашего позора. Заслуженного, кстати. Зато у меня появляется шанс остаться с птенчиком, а это не может не ободрять.       Тем более, что его мать ведёт себя мудро и сдержанно, отправив Чара наверх, к главе семейства, объяснять своё поведение. Для родителей птенчика это всё приключение выглядело не как похищение, а как то, что их сын уехал тусоваться с новым бойфрендом без предупреждения, и не выпив лекарства от простуды!       Мне поручено приготовление кофе. Очень кстати, потому что птенчик сидит за столом на кухне и, похоже, не собирается убегать.       — Хочешь кофе? — задаю ему вопрос, который всегда выручал.       Кивает. А я пользуюсь тем, что, пока готовлю, можно говорить, не глядя на собеседника.       — Если я сейчас попрошу у тебя искренне прощения, это что-то даст?       — А ты попросишь? — помолчав, спрашивает любимый.       — Попрошу, — оборачиваюсь. — Прости меня.       — Нет, ничего, — качает головой.       А я же старался вложить максимум чувств!       — А что мне делать? — спрашиваю я вроде и прямо, но в тоже время вновь отвернувшись к турке.       — Не знаю, — отвечает. — Как насчёт того, чтобы отстать от меня?       Чувствуется в его голосе не только злость. Что-то ещё.       — Отклоняется.       — Почему?       Я отвлекаюсь от варки, перегибаюсь через стол, так, чтобы мы были на одном уровне, и объясняю:       — Я люблю тебя. И если ты сейчас не возразишь, то…       Молчит. Смотрит на меня своими серо-зелёными глазищами. Красивый. Бесконечно красивый. И снова не оказывающий мне сопротивления, когда я накрываю его губы своими, пытаюсь прорваться языком, но тщетно — мне не сопротивляются, но и не отвечают.       — Гхм!       Это уже мистер Птица, спустившийся на кухню в сопровождении Чара, решил нам напомнить, что все хотят кофе. И взгляд у него всё же ошарашенный. Ну да, непривычно, когда вашего сына целует другой парень. Особенно такой наружности. Но если меня за это, а также все грехи, не выгнали, то теперь уж точно попрут.       Потому что кофе — подло сбежал, бодро зашкворчав на варочной панели. Я не рассчитал время и нагрев, растяпа! Вздохнув, принимаюсь всё переделывать. Видимо, судьба теперь у меня такая — исправлять свои же ошибки.