L.E.D.

      Обстановку за столом нельзя было назвать удручающей, но и обычной — тоже. Разговоры велись уже не так оживлённо и совсем на другие темы. Не касалось это, пожалуй, только Чара, который всё норовил помочь Беку, на что полукровка шипел и огрызался. На мой взгляд — не очень искренне. Но всё же был доволен, и не пытался это скрыть. Ну ещё бы.       Чар же выглядел абсолютно счастливым, иногда шмыгал разбитым носом и, в один момент, немного оборзев, коснулся губами за ухом Бека.       Тот и бровью не повёл, а вот сидящую почти напротив них даму это страшно возмутило. «Мерзость» — еле слышно прошипела она и манерно дёрнула головой.       — Мерзость, — невозмутимо и негромко, не отрывая глаз от тарелки, ответил ей Бек, — это желать в шестьдесят лет фигуру восемнадцатилетней, и подсесть на «спиды».       Чар на это растянул краешек разбитого рта и притянул Бека к себе поближе, я тоже не смог сдержать улыбку. Остаток ужина мы провели в тишине, под неодобрительное сопение женщины. Гомофобия — штука неискоренимая, главное, это самому относиться к этому спокойно.       Странно, но Чар не ушёл вместе с Беком, а догоняет меня в коридоре и спрашивает:       — Слушай, а вам тут никаких странных таблеток не дают?       — В смысле? Ну, лекарства.       — Да нет… это…       Я понял. Да ладно, серьёзно?       — Не даёт? — усмехаюсь.       — Ну… в общем… — мнётся.       — А ты думал, — злорадно тяну я, — что стоит тебе, принцу на грязном «Ford-e», явиться, так все преграды рухнут и все ноги раздвинутся?       — Ну хотя бы из жалости к покалеченному, — блондин произносит это почти серьёзно, дотронувшись до ссадины на лице.       — Бек меняется, Чар. Не ты ли говорил, что он лучше нас обоих?       — Мы его не заслуживаем, — поправляет меня он и грустнеет, — что теперь делать-то?       — У меня спрашиваешь? — изумляюсь.       — А, ну да, — поправляется, — ты же тоже почти в разводе. Что у вас случилось, кстати? Я даже не представлял, что этот малыш может быть так зол!       Отличные новости для меня, ага. Значит, птенчик на меня ещё и зол, а не просто обижен. Нет, ну, а чего я ожидал?       — Не твоё это дело. — грубовато отвечаю. — А с Беком сами разбирайтесь, если тебе от него только секс нужен — лучше проваливай прямо сейчас.       — Да что ты-то меня всё время прогоняешь! — возмущается. — Ну косячу, ну дурак, вы меня теперь вечно гонять будете?       — Да я, надеюсь, уже вбил в твою белобрысую башку, что так делать нельзя. И не дай тебе Бог хоть чем-то ещё раз Бека обидеть. Убью.       — Что-то мне подсказывает, что ты вот сейчас не шутишь, — Чар отступает на шаг.       Киваю и даю ему, кажется, действительно нужный совет:       — Бека любить надо. И всё.       — Да я… — начинает было Чар, но, заметив мой взгляд, осекается, — …попробую.       — Иди, «пробуй», — хлопаю его по плечу.       Диковато немного мне, имеющему о любви довольно странное, искажённое представление, не понимающего её, говорить такое. Но это всего лишь слова. А мне и самому нужно попытаться привнести немного действия.       Хотя бы заботы о своём маленьком, больном мальчике-птенчике. Он инстинктивно завернулся в одеяло, как в кокон, дрожит. Если вести себя правильно, то человека, у которого озноб, нужно ещё больше охладить. Ну это постороннего человека, а не любимого.       Его-то жалко! Но прежде всего, нужно дать ему воды, чем больше, тем лучше. Тормошу, раскутываю, но он то ли спит, то ли бредит, и не реагирует почти.       Чар, проклятый придурок, вот что теперь с ним делать? Поить из ложки? Ну или по-другому, как нас учили фильмы не для детской аудитории.       Набираю в рот немного воды, осторожно, придерживая голову любимого, пытаюсь при помощи поцелуя перелить в его ротик хоть немного. Результат — худший поцелуй в моей жизни, вода повсюду, только не там, где нужно. Миф развенчан, пойду схожу за ложкой. Звать кого-то из персонала страшно не хочется. На крайний случай.       Тот ещё квест, конечно. Ужин-то окончен, а посуда — пересчитывается. Но помытая — никак не охраняется, это же не ножи, даже не вилки, а мы — не в России, где, говорят, из ложек уголовники заточки запросто делают.       Ну, не то чтобы совсем не охраняли, но две девушки технического персонала, занятые мытьём посуды и санитар, который с ними болтает вместо того, чтобы делать обход — это несерьёзно.       Может, в другое время здесь к делу подходят более добросовестно, но не сегодня, когда есть что обсудить, и сплетня дня обрастает всё новыми подробностями, ведь персонал почти весь — сменился, и не был свидетелем событий. Так, наверное, к утру нападавших будет уже трое, на защиту девушки бросятся доблестные санитары, а про меня только полицейские будут помнить. Тем лучше.       Не прятаться, не красться, просто тихо, уверенно подойти, взять ложку со стеллажа и уйти.       Поверить не могу, что у меня всё так легко получилось, на меня обратили внимание, только когда я шёл по коридору обратно, и то совсем другой санитар.       Но я особенно ничего не нарушал — у многих пациентов здесь была бессонница и, пока ты ведёшь себя тихо и никому не мешаешь, можешь ходить туда-сюда, или даже, как писатель, работать в общем зале.       Хотя, мне кажется, он сейчас не вполне работает, а единолично захватил весь сигнал Wi-Fi и сёрфит в интернете.       Взгляд, которым он меня одаривает, только подтверждает мою догадку, а также то, что сайты явно не литературоведческие. Но дела мне до этого никакого нет, тем более, я у него ещё и печеньку накануне украл.       Воровство теперь — мой образ жизни просто. Повяжут меня и спросят: «Скажите, мистер Наэйдр, как вы докатились до такой жизни воровской?» А я отвечу: «Это всё ради птиц!»       С ложкой дело пошло намного легче и лучше, и я перестал пытать любимого только тогда, когда споил более, чем достаточно, несмотря на то, что он даже немного отбивался и пару раз подавился. Я не злой, я причинятель добра.       И постараюсь всё искупить настолько, насколько это только возможно. Хотя бы вниманием и нежностью, всем тем, чего так не хватает больному.       Выпутываю его из одеяла, чтобы расправить то как следует. С его плеч и спины ещё не совсем сошли следы от моих меток-укусов, а там, где я давил, вжимая его в кровать — вполне чёткие синяки-следы, отвратно зеленоватые.       И нос, опять же. Немного опухший, с забавным пластырем-стяжкой сверху. Только всё, что было — ни капли не забавно.       И я не удивлён, что он не желал меня видеть. И сомнительно, что хочет сейчас — Чар говорил, что он кричал на него в дороге, а если любимый повышает голос — он не просто недоволен, а невероятно зол. И как знать, будет ли рад моему присутствию, когда ему полегчает. А вдруг это последняя возможность до него дотронуться, прикоснуться?       Буду обхаживать, как принца, ни за что не отстану. Ложусь рядом, чтобы его греть всю ночь. Охранять. Просто лежать с ним под одним одеялом. Обнимаю, притягиваю поближе. Утыкаюсь носом в светлую макушку, с не очень чистыми волосами, но от этого только сильнее пахнущими вишней и ванилью.       Он вообще весь — абсолютный соблазн, пахнет острее, кожа — горячая, сам — едва копошится, беспомощный. Идеальная добыча. А я, оказывается, сомнофил, поздравляю. Просто полежать? Серьёзно?       Как тут устоять? Как не начать ласкать его? Тем более, я не собираюсь приносить ему хоть малейший вред. Просто буду вести себя немного эгоистично. И начну, пожалуй, с этих вот темно-розовых губ, они пересохли, необходимо немного увлажнить.       Осторожно провожу языком сначала по верхней, потом по нижней, дотрагиваюсь своими губами, но даже не пытаюсь углубить поцелуй. К чему, если он будет безответным?       На очереди — шея и плечи, вот их покрывать поцелуями с языком — можно и нужно. Опуститься чуть ниже, обласкать языком тонкие ключицы. Любимый ворочается, как будто ему неприятно, пытается перевернуться на бок, но я ему не разрешаю. Всё же я — насильник, но теперь — очень нежный.       И змея внутри меня — мирная, пушистый альбинос, тихо шипящий, довольная вместе со мной тем, что соски любимого, реагируя на прикосновения, заострились, затвердев, и чуть потемнели.       Те, кто считает, что мужчинам они не нужны — ничего не знают о предварительных ласках. Но чего я хочу добиться сейчас? Не задаюсь таким вопросом, нежно присасываясь, обводя языком, и чуть-чуть покусывая сначала один облюбованный сосок, потом переходя к другому, и повторяя это, повторяя…       Выцеловываю узоры ниже, по линиям рёбер, по-прежнему довольно чётко обозначенным на коже, и животу, немного ниже, у линии трусов… Интересно, будет ли ему, находящемуся в болезненном, бредовом состоянии, приятно? Или всё пройдёт незаметно? Или мне вообще не удастся его возбудить? Есть лишь один способ это узнать.       Осторожно стягиваю с него бельишко, нежно сжимаю упругую попу в руках. Какая же желанная, как бы я хотел туда, внутрь, ещё раз! Мне же, оказывается, удаётся туда поместиться самой заинтересованной частью тела!       Но ни в коем случае не сегодня, змея, не сегодня. Только тогда, когда любимый будет в полном сознании, а не копошиться в истоме, как сейчас.       Более того, только тогда, когда он сам об этом попросит, не из чувства долга или любопытства, а от желания, которое станет всепоглощающим. Может, этого никогда не произойдёт, но сегодня я — лишь поиграю.       Развожу ноги любимого, из чистого эгоистичного удобства, он опять хочет посопротивляться, но слишком слаб и беспомощен для этого. Тем более, это не более, чем инстинкты. Меня ожидает много работы, со стороны жертвы — ни малейшего интереса. Но мы ещё посмотрим, болезнь, кто кого.       Теперь я на прелюдии уже не размениваюсь, решительно захватываю член любимого губами, втягиваю, обласкиваю языком. Если этого будет недостаточно, применю профессиональные умения рук.       Но уже через несколько секунд ощущаю робкое подрагивание, а вслед за ним — получаю весьма интересный опыт того, как лёгкая заинтересованность переходит в полноценную эрекцию, и член любимого, постепенно наполняясь кровью и желанием, становится твёрже, горячее, непослушнее, норовя выскользнуть наружу.       Позволяю ему это, выпустив изо рта, придержав губами, только затем, чтобы сглотнуть, выдохнуть, и заглотить его уже полностью. Получу сейчас отличную тренировку, пока любимый не может ни противиться, ни стесняться.       В основном, обласкиваю это небольшое, но очень гордое, достоинство ртом, приучая себя к как можно более глубокому захвату, такому, какой демонстрировал на мне Бек. Тут же не в пример легче, потому что меньше и, если правильно дышать — даже и не подумаешь давиться.       Тело любимого — изначально совершенно, все недостатки я привнёс лишь сам. Даже член — идеальный, когда выпускаю его изо рта, чтобы немножко облизать, рассматриваю. Шовчик — точно посередине, веду языком по нему линию. Не бывает так, не бывает…       Обязательно спрошу у его родителей, не подкинули ли им сына откуда-нибудь с небес, и не стоит ли на чердаке коробка не только с молочными зубами, но и с молочными крыльями и нимбом.       Решаю, что с моего маленького хватит моих любвеобильных издевательств, тем более, мне и о самом себе давно бы надо позаботиться, на животе, обласкивая любимого, мне очень неудобно лежать.       Чуть глубже глотаю, чуть сильнее и быстрее провожу языком, наверное, любовь всё же победит. Так увлекаюсь, что вздрагиваю, когда мне на голову вдруг опускается тёплая ладонь.       — Ты… что делаешь?       Любимому, кажется, получше. Приоткрыл свои глазищи, сбивчиво дышит, но выглядит сонным, растерянным, очаровательным.       — Да я… — отстраняюсь.       Качает головой, облизнув губы, слабо, но решительно толкает меня назад, вниз, всем своим видом выражая непротивление мне.       Даже больше, когда я, ободрённый, стараюсь изо всех сил, и достигаю необходимого результата — любимый, дрожа, хрипло выдыхает моё имя, прежде чем застонать, прогнуться, и излиться вкусным и горячим.       Сглатываю, облизываясь от удовольствия, как довольный кот, притягивая любимого к себе, надеясь на взаимность, но тот слишком слаб и разморён для этого, даже на объятия не отвечает, только слегка трётся об меня головой в своей излюбленной манере. Но мне и этого хватит, пациент явно идёт на поправку.       Но как только я собираюсь поправить и себе настроение, имея такой замечательный объект для дрочки, как расслабленный, довольный и бесконечно прекрасный любимый рядом, в дверь комнаты стучат.       Ненавижу стук в дверь всеми фибрами души. Но это, скорее всего, ночной обход, с целью проверить состояние пациентов, обязательный порядок, нужно открывать.       Бек обычно уходил до него или приходил после, и про наши отношения только подозревали. А тут не укрыться. Но я что, законного мужа скрывать буду?       От посторонних глаз — ещё как. Закутываю его в одеяло, что-то воркует, заворачиваясь. Сам же — надеваю штаны, в трусы мне пока ещё не влезть.       Снова стучат. После третьего стука — зайдут. Распахиваю дверь.       А там вовсе и не санитар. Чар, причём одетый и обутый. И обзавёлся несколькими не очень аккуратными косичками. Похоже, его уже начали прощать.       — Что, решил со мной счастья попытать? — окрысиваюсь.       — Да я вижу, ты готов, — бросает взгляд на явный признак стояка в штанах.       — Это не для тебя, — хмыкаю, — ну только если заплатишь.       — Ты серьёзно?       Закатываю глаза. Он что, действительно повёлся? Хотя такого, как блондин, можно один раз и бесплатно трахнуть, демо-презентация, так сказать. Змея, заткнись.       — Тогда говори, зачем пришёл.       — Поехали отсюда. Я выспался, и доктор местный бумаги уже подписал.       — А который час?       Время с любимым, летит, конечно, незаметно, но не до такой степени!       — Почти час ночи. Собирайся давай. Тут много кого досрочно выписывают.       И правда, из зала и коридора раздаются голоса, шелест, шум. В самом деле, кто же оставит родственников в том месте, где произошло убийство.       — Ладно, сейчас соберёмся.       — Мы в машине подождём. И верхнюю одежду вашу захватим.       Киваю. Одеваюсь сам, потом, снова выпутав любимого из одеяла, одеваю его, как большую куклу. Не сопротивляется, снова то ли уснув, то ли балансируя на грани сознания.       Укутываю его, для надёжности, в плед из машины Чара, несу на выход. Надо же, мне некоторые пациенты машут на прощание, я тоже киваю. Но надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Особенно в таком месте.       На выходе меня догоняет и окликивает медсестра. Что, надо что-то подписать? Нет. Отдаёт бумажный пакет с моей фамилией.       Не очень ловко разворачиваю одной рукой. Там — личные вещи. Ключи от дома, старая моя зажигалка и прочее. В отдельном, прозрачном пакетике — два кольца и серёжка, блеснувшая бриллиантиками. Только собираюсь прояснить, откуда она и второе кольцо, как соображаю. Это любимого. Что, тоже с пальчика не смог снять символ любви, или… довольно хмыкаю.       Чар и Бек, ожидая нас, оказывается, время зря не теряют — беззастенчиво целуются, но заметно, что ведёт блондин, а полукровка только терпит и отвечает. Вот и вся его гордость. Любовь-то не обманешь.       Стучу в боковое стекло, прикалываюсь с их оторопелых лиц. Затем устраиваю любимого на заднем сиденье, присаживаюсь рядом.       — Прощайтесь с клиникой, парни. Едем домой! — объявляет Чар.       И мы с Беком, не сговариваясь, показываем ненавистному заведению «фак».