L.E.D.

      Ну вот, наконец-то всё, как надо. Я разбужен нежным поцелуем, поглаживаниями шрама на лице. И никем иным, как тёплым, ласковым любимым. Не только бесстрашно забравшимся мне в кровать, изменив привычке спать раздельно из-за страха насилия, но и совершенно не имеющем на себе одежды. Даже трусов.       Развратная птичка, ангел соблазна. Оседлал сонного меня своим бесстыдно-нагим телом, изогнулся, демонстрируя свои прелести в матовом утреннем свете из окна. Уже не на шутку возбуждённый, растрёпанный, с блестящими, хитрющими глазищами, и пятнами как от сока цветочных лепестков по светлой коже — губы, соски, кончик члена. Стоячего, выдающего настроение хозяина более, чем полностью. Того самого хозяина, что поработил меня и трётся попой уже о мой член, не боясь. Желая. Призывно.       А я пытаюсь убедить сонного себя в том, что я всё-таки проснулся, а не нахожусь под угрозой пачканья трусов от воздействия таких эротических грёз. Язычок любимого, снова скользнувший мне в рот, способствует осознанию реальности, заигрывая с моим, страстно и требовательно.       С ума сойти. И это тот милый, невинный мальчик, который знать о сексе ничего не знал и краснел до ушей, стоило лишь намекнуть на непристойное! Развратная маленькая ванильно-вишневая бестия, вот он кто. И даже насилие его не отвратило, не только от меня, но и от процесса вообще.       Пусть ему. Мешать не буду, но и помогать — тоже. А то сорвусь ещё опять. Расслаблюсь, получу удовольствие. Но это не значит, что я не буду отвечать на поцелуи, муркать от удовольствия и разглядывать разбушевавшегося птенчика во все глаза! Очень даже наоборот!       Но всё же перехватить его, решившего воплотить одну идею, не успеваю. Подаётся назад, на меня, слишком резко. Может, он себя и готовил, хотел бы я это видеть, да… может, и горел желанием. Но физиология — бессердечная сволочь, против неё, наградившей меня завидными размерами, не попрёшь. Вздрогнул, дёрнулся, прикусил губу. Больно. Ну сам виноват, маленький!       Пытается героически повторить свою авантюру, но я перехватываю его за талию, не пускаю. Во-первых, я не хочу, чтобы ему было больно, даже если он сам так хочет. Во-вторых, я от этого нервяка сам перехотел. А в-третьих, я хотел больше в туалет, чем секс, если уж признаваться себе честно до конца.       Ссаживаю любимого с себя, чмокаю в щеку, утешительно. Хочу его как-то ободрить, но он заворачивается в одеяло, как японская куколка-дарума, и отползает к стенке. Немного пожмакав его в таком состоянии и не получив вразумительной взаимности, иду делать свои утренние дела.       Заодно и умываюсь, и зубы чищу, что по сто раз-то ходить. Вернувшись, застаю птенчика даже не куколкой — птичьим яичком-коконом. Так дело не пойдёт, так мы никогда не помиримся и не будем счастливы.       Начинаю насильно распутывать, но, как оказалось, не с того конца. Тем ближе к цели! Только брыкающиеся пятки перехватить. Справиться с ним не сложно. Несколько движений, и я уже пленил его член губами, поигрывая языком. Ты достоин всей моей нежности, а не насилия и боли, маленький.       Любимый быстро разбирается, что к чему, выкапывается из остального одеяла уже самостоятельно, придвигаясь ко мне, устроившемуся на боку, поближе. И если я надеялся, что он расслабится и просто примет мою ласку, то ошибся. Приятно ошибся.       Потому что поцелуй с языком достаётся уже моему члену, и поглаживание тонкими пальчиками — тоже. Вот теперь моя реакция — уверенная, настоящая, и не заставила себя ждать.       Отличное утро, настолько ленивое, что мы даже не перевернулись в полноценную «Французскую любовь», или, как её зовут те, кто попроще, «69», так и оставшись на боку. А что, удобненько, оказывается. А уж какой странный, но соблазнительный ракурс у любимого, если посмотреть…       Только некогда смотреть, и отвлекаться — тоже, нужно же тренироваться. Вон как мой маленький любимый старается укротить чудовище, с азартом и желанием. А я чем хуже-то?       Всё жарче. Всё приятней. Мы совсем переплелись руками, ногами, совсем забываемся друг в друге, поймав единый ритм, дыхание, волну, настолько точно, что дико. Как будто сам у себя… нет, намного приятней, потому что есть нечто большее, чем просто движения. Желание сделать счастливым другого. Обжигающее, цветное, такое сильное, что кажется, выпрыгнет из груди.       Хотя нет, не из груди. Я понимаю, до конца понимаю, что значит: «и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть», как там отец Гунтард говорил. Одно существо. Не физически, на более тонком уровне, где находится всё то, что мы называем душой.       Даже оргазм у нас — ураганный, общий, уже не только телесный, глубже. Полнее. Не тая, лучший в моей жизни. Да, качество их стремительно растёт. Как и счастье внутри, особенно, когда любимый, лишь обтерев рот, даже и не пискнул о непотребности вкуса и самого факта, развернулся, подполз, и устроился на груди у разбалдевшего и расслабленного меня.       Ненужная информация. Если от вас обоих подозрительно пахнет спермой, поцелуй уже ничего не ухудшит и не изменит. Чета Наэйдров, как вы дошли до таких разврата и пошлости? Или это степень лени?       Скорее, второе, потому что птенчик свернулся и задремал, лишив меня возможности хотя бы рот прополоскать. Сглатываю интенсивнее, вздыхаю, дотягиваюсь до ноутбука, аккуратно смещаю любимого на колени, садясь. Работать надо начинать. Желательно, не отвлекаясь. Прикрываю соблазнительные изгибы тела птенчика одеялом для мотивации к труду.       Жара началась как раз — проблемы поставок, растаможки и прочего. Обязанности это решать — не мои. А вот искать замену — мой профиль. Ну хоть с «драконами» всё отлично, хоть и не азиатские поставки, лицензия. Ух-х, хороши. Профессиональное чувство, не вытравить. Хорошим инструментом и работать приятно, а молоток это или фаллоимитатор — не имеет значения.       Замечаю, что устал, когда проходит уже достаточно времени для того, чтобы живот попытался подражать китообразным. Белковый «завтрак», похоже, исчез в нём бесследно, пора бы о настоящем подумать. Или обеде уже.       Только я собираюсь встать, чтобы попытать удачи в кулинарии, звонит телефон у птенчика, номер определился. Его отец. Умиляюсь с того, как любимый хлопает сонными глазищами, потом вручаю ему аппарат. Вяло аллокает, слушает немного рассеянно, потом весь подбирается, просыпаясь, и жестом мне показывает, чтобы я отдал ноут.       Закрываю каталог с такими вещами, которые его нежной душе лучше никогда не видеть, передаю. Копается, печатает, прижимая телефон к уху, находясь в каком-то эйфоричном возбуждении. Затем поворачивает экраном ко мне.       Странная штука, фотографии визитки. Или пригласительного. На лицевой стороне — «очень оригинальное» название чего-то: «Arkano», оформление сносное, не пошлое и не строгое. Больше ничего, ни адреса, ни телефона. Никаких контактов. А на фото оборота — цифры. 10.02.17 и неровная надпись «позвони» или «позови». Дата? Второе октября? Нет. Десятое февраля. Этого года. Знакомая дата.       — Это из Норвегии. Отцу Гунтарду передали, — поясняет мне птенчик радостно.       До меня, кажется, так и не доходит, почему я должен быть заинтересован в странной визитке с датой нашей не очень настоящей свадьбы. Прочитав это на моём лице, любимый сжаливается, и объясняет всё одним словом:       — Бек.       Это уже потом, одеваясь, я узнаю от него, что «Arkano» — это очень закрытый клуб в Бергене, и получить в него вот такой пропуск священнику из Тронхейма — событие из ряда вон, и дело даже не в религиозном сане. И немного ещё о том, как эта визитка к отцу Гунтарду попала. Информация не полная, но совпадением это быть не может, и шуткой — тоже. А решать, паковать чемоданы или нет предстоит не только мне.       Бросаю в рот пару кусков сыра, чтобы просто не умереть. Потом поем нормально. Дело-то безотлагательное. Целую любимого, уходя, но слишком нежно для простой вежливости. Выглядывает мне во след из-за края дверного проёма, чтобы не замёрзнуть. Улыбается.       Отвернуться и решительно уйти! А то останусь, умирать от счастья. А им — делиться надо. Очень далеко ходить как бы и не придётся — соседняя улица, и вот он, дом новоиспечённого нелегального папаши. Звоню. Не открывают. Ещё раз. Тихо. Ещё. Чар, наконец, распахивает дверь.       В одних штанах и жутко злой. К тому же — рожа мятая и небритая. А ещё он — пиздабол. Парами спирта от него можно коней травить. Хочется поправить ему рожу ещё раз, но вдруг малышка увидит.       — Чего припёрся? — спрашивает блондин зло.       Молча оттираю его плечом, захожу. Ребёнок, на счастье, в порядке, сидит, ковыряется с игрушками на полу. Девчушка одета в чистенькое, на отмытой голове — пробор и две тугих косы. Мне уделяет минимум внимания, просто заметив, что я пришёл.       Зато меня приветствует никто иная, как сестра птенчика. Молча, просто подняв руку. И всё бы ничего, только она — голая, завёрнутая в простынь, лежит на диване в зале и источает довольство. Принюхиваться не надо, одного взгляда хватает, чтобы всё понять. Гнездо разврата. Тут был секс, причём совсем недавно.       — Вы хоть не на глазах у ребёнка трахались? — в свою очередь приветствую я девушку.       — Не боись, — заверяет она меня, — всё чинно. Правда, мы отличная пара?       — Угу, — киваю в ответ.       Сдержался и не плюнул в её бесстыжую рожу. А как хотелось! Но разбираться надо не с ней, что с шалавы брать. Простые желания. Хотела прокатиться на жеребчике с неплохим прессом — прокатилась. Да ещё и на иностранце и, если верить Беку и припомнить собственный опыт, любовнике не из последних. И разбираться надо как раз таки с ним. Причём титаническим усилием воли сдерживая желание рукоприкладства.       Курит на кухне, откинув распущенные волосы назад. В глаза мне не смотрит. Ну ещё бы. Стыдно.       — Как себя чувствуешь? — осведомляюсь.       — Хуёво, как, — отвечает тихо.       — Минералочки? Или в глаз, для трезвости?       — Что ты от меня хочешь? Отъебись! — рявкает.       Ломает сигарету, снова закуривает. Я не беру. Мне не хочется. Я с трудом подавляю гнев. Душу. Давлю. Я вижу, что он не рад не только мне. Сам себе не рад. И стыдится тоже — самого себя.       — Что будем решать? — я откидываюсь на стуле, сложив руки на животе.       — С этой? — блондин мотает головой в сторону зала, — ничего. Похую. Пусть будет. Хоть за Самиркой последит.       Понятно. Они давненько уже сошлись, и поэтому «инспекция» к нам так зачастила! Тут же недалеко совсем.       — А что же… — начинаю.       — Бек? Бекверди? Не будет его, — затягивается. — Самира! — кричит в комнаты.       Девочка отзывается, как ни странно, заходит на кухню. Я выхватываю у Чара окурок, тушу. Нечего при ребёнке дымить.       — Вот мой Би теперь, — тихо и грустно говорит мне Чар.       Я понимаю, что у него, как и у меня когда-то, пропало самое важное — надежда. И девочка, маленькая сестра полукровки, с такими же точно глазами, которая должна была быть этой надеждой — стала наоборот, последней каплей, гвоздём в гроб.       — Иди сюда, — зовёт её.       Ребёнок слушается, доверчиво забирается к нему на колени и сидит, молча и серьёзно поглядывая то на меня, то на папашку.       — И Чарли больше тоже нет, — блондин подражает голосу Бека пугающе точно.       — А теперь представь, что… — начинаю я.       И пересказываю ему всё, что узнал утром. О том, что след полукровки теперь — аж в Норвегии. Показываю фото пригласительного на телефоне. Наблюдаю, как меняется выражение лица Чара с апатичного до охреневшего в последней степени.       — …так что бери отпуск, пакуй вещи, — завершаю свой монолог.       Блондин, наверное, с полминуты сидит, не шевелясь, обняв названную дочь, а потом выдаёт:       — Вот прямо сейчас. Сегодня, блядь! Когда я уже…       — Ага, нахреначил, как мог, — поддерживаю.       — И нахреначился! — добавляет Чар, — но это мы быстро поправим. Мирка, детка, посидишь с дядей?       Девочка кивает, забираясь на стул с ногами.       — Самира, так тебя зовут? — пытаюсь повторно наладить контакт с ребёнком.       Кивает. Либо немая, либо не хочет или не умеет разговаривать. Скорее всего, не хочет, иначе как бы её имя вообще узнали?       — Ты знаешь, что у тебя есть братик?       Мотает головой. Ещё бы. Брат, кстати, тоже о тебе ничего не знает. А единственное, что сейчас о нём известно — это то, что живой.       Пытаюсь не отвлекаться на звуки из ванной, шум воды и кое-что ещё. Чар приводит себя в порядок старым, как мир, способом — два пальца в рот и понеслась.       — А хочешь, чтобы был? Рядом… с папой?       Думает. Наверное, ей сложно понять, что такое вообще «братик». Наконец, кивает.       — А я что, в мамы не котируюсь? — произносит сестра птенчика, стоя на пороге кухни уже одетой.       — Не особо, — я сохраняю спокойствие.       — Самирка, пойди, поиграй, — девушка ссаживает ребёнка на пол.       И её малышка тоже слушается, топая обратно в зал.       А наглая ведьма закуривает, предлагает сигарету мне. Вот теперь — покурю. Поболтаем.       — Мы тут за Беком собрались, — сообщаю.       — Я вас слышала, не новость, — тянет, — езжайте, попутный ветер вам в жопу.       — Вот так просто?       — А что я сделаю? Я что, слепая и тупая? Если его, — кивает на ванную, — даже такая баба, как я, утешить до конца не может, то тут глухо. Смысл? Самирку я, конечно, теперь не брошу, вы её или потеряете, или угробите.       — Воспитаешь, как родную?       — Если вы этого шайтана смуглого притащите назад, отдам, пусть нянчится. А не найдёте… не так уж и сложно будет, потянем. Я дядю уже просила за неё и Чара.       — Сама додумалась?       — Да как же, — самодовольно улыбается, — братец упрашивал. Просто если он сам попросит, то это уже наглость высшего порядка, и за тебя тут достаточно просили. А мне — можно. Хотя было сказано, что «лучше б апельсиновый „Mersedes“». Да и мне бы лучше, честно, — хохотнула.       — Но ты слишком сильно его любишь.       — Да уж побольше некоторых!       Возмущается так, как будто действительно знает, насколько я люблю птенчика. Да ты даже тысячной доли не подозреваешь.       — Всё, курю и едем, — заверяет нас вернувшийся Чар.       Как по волшебству переродившийся, и не скажешь, что несколько минут назад мухой ползал. Побрился, надушился, в свежей футболке. Даже подозрительного запаха нет никакого. Вот что значит многолетний стаж и опыт, который, как известно, не пропьёшь.       — Остынь, Ромео, мы ещё никуда не собрались!       — Не держи меня за дурака. Просто я серьёзен.       Был бы ты так настроен и серьёзен, когда напивался и с бабой кувыркался, ага. Придерживаю на языке колкости. Ни к чему это. Тем более, если вдруг мы Бека всё-таки найдём и вызволим, и я ему в приступе злорадства это расскажу… буду снимать на камеру, как он Чара до самого Эдинбурга ссаными тряпками погонит.