L.E.D.

      "…задерживается из-за погодных условий. Приносим свои извинения. Повторяю, рейс номер…» Да, да. Задерживается. Я понял.       Стою в верхней галерее аэропорта, смотрю на взлётные полосы, на которых уже ясно можно различить посадочные огни. Вечереет, возможно, рейс отложат до утра, и нам придётся возвращаться.       Не хочу. Хочу свалить побыстрее и подальше в эту треклятую Норвегию. Только бы не возвращаться. Потому что тот, кого бы я хотел видеть — не пришёл. И никогда не придёт.       Обычное буднее утро, обычный завтрак, только и разговоров, что о моей поездке. Последние приготовления, не забудь то, другое, третье. Поцелуи. Как всегда, едва не опаздывающий на занятия птенчик.       Мы не обсуждали это, да я и не просил меня провожать, но разве это не само собой разумелось? Послеобеденный рейс, никаких проблем с учебным расписанием. И ехать не далеко, автобусы и электропоезда — ходят. Мог бы и с нами поехать!       Я снова достаю телефон и смотрю на чёрный экран, в котором смазано отражаются строчки электронных табло за моей спиной. Не разблокирую. Просто держу его в руках. Ни звонка, ни SMS, ничего.       Мне не важно, чьих советов он наслушался в этот раз, что переклинило опять в светлой голове. Мне обидно, чуть ниже сердца ворочается боль.       Даже его сестра пришла нас проводить. Конечно, только затем, чтобы приволочь Самирку прощаться с «папой», но всё же. Я не стал спрашивать её о птенчике, а она, в свою очередь, сделала вид, что меня вообще не существует.       Я стерпел. Я смел надеяться, когда время вылета перенесли в первый раз. Вот значит, как. Теперь я буду умнее, сдержанней. Тоже не собираюсь ни звонить, ни писать. Хватит испытывать моё терпение, играя в свои детские игры. Хватит меня проверять. Не смешно. Надоело. Если для него наши отношения не более, чем подзатянувшаяся блажь, и он не может в этом открыто признаться — его дело. Как советуют врачи, всегда нужно минимизировать собственную боль. Больше не собираюсь унижаться.       — Выглядишь так, как будто тебе за секс не заплатили, — подошедший сзади парень выдувает струю ароматного пара мне в лицо.       Я был, естественно, против, чтобы сын мэра летел с нами. А вот он — только за. Резко заинтересовался международным партнёрством и финансовыми вложениями, даже подозрительно. Но истинную причину знал только я. Льдистые глаза смотрели на меня с обожанием.       Внутри меня заскреблась в судорогах змея. Я никогда не видел такого взгляда у птенчика. Максимум — восторг с частицей нежности. А вот такого, прожирающего насквозь, обожания — никогда.       Но а что я хотел? Изначально надеялся на гораздо меньшее. Птенчику — всего девятнадцать, и о любви он мог узнать только из мультиков и комиксов. А я старался не пускать наружу свои страхи, не верить до последнего, что он просто играется, не понимая, с каким огнём.       Пока не оказался перед толстым стеклом, смотрящим на белые крылья самолётов и туман, укрывающийся в расселинах гор. Ещё и с тем, кто меня действительно любит, на расстоянии вытянутой руки.       — Это не твоё дело, — отвечаю ему грубо.       Затягивается электронным аналогом обычной сигареты, пускает кольца. Прячет в паре улыбку и бешеный блеск глаз. Надежда такая штука, что никогда не умрёт.       А вот любовь — может, но, кажется, моя — особо живучий подвид, и сможет выдержать ещё не одну рану. Но никто не избавит меня от боли и конечного превращения в несчастное, задёрганное существо. Мне бы твою надежду, парень, мне бы…       — Может, я скрашу твоё одиночество? — улыбается.       Красивый. Не вполне внешностью, а, скорее, манерами, умением держаться, вести разговор. Эдакая высокомерная нагловатость в сочетании с джентльменством. Полная противоположность птенчику.       — В Бергене наши пути разойдутся.       — Ах да, — тянет, — будете искать своего друга. Или не совсем друга? Я так понял, он проститутка высшего пошиба, сладенький, красивый.       — Если и так, — я веду разговор, не отводя взгляда от самолётов, — это не твоё дело.       И ему не нужно знать, что и плана-то у нас никакого нет. Если мы пойдём с такими «уликами» в полицию — над нами не посмеются, конечно, но проверять ничего не станут. И сомневаюсь, чтобы уже норвежские полицейские не знали ничего. Конечно, не рядовые, и далеко не все из чинов. Но если бы всё было, как в радужных утопиях, преступность бы существовала на уровне карманных краж и только. Надежда теперь только на то, что нам удастся раздобыть какую-нибудь информацию и доказательства убедительней домыслов.       — А будешь так о нём отзываться — пеняй на себя, — это нас нашёл Чар, что-то жующий.       — Ты что, уже пьяный? — поворачиваюсь к нему.       — Ну, э… немного.       — А если нас не пустят, идиот?       — Куда бля, в бизнес-класс? — хохотнул Чар, — Да там ещё и добавят. И вообще, то, что я пьяный, только ты и всекаешь.       Ничего он не бросил. И не собирается останавливаться. Впрочем, с Беком они — птица и перья (1), стоят друг друга. Наркоман и алкоголик.       — Научил бы ты меня так пить, — влазит в наш диалог сын мэра, — а то на всех этих раутах непросто продержаться.       — Ах да, ты ж у нас богемная пташка, куда нам до тебя, простым смертным! Хочешь? — Чар протягивает парню свою еду, оказавшуюся блинчиком с начинкой.       — А ненадкусанного нет?       — Есть. Вон там, за аэропортом, на соседней улице. Хотя ты можешь и в «dutyfree» купить.       — Я не намерен так сорить деньгами, — парень делает мелкую затяжку, потом продолжает, — дороже билета обойдётся. Придётся довольствоваться этим.       Отщипывает кусок блинчика у блондина, кладёт в рот. Пожевав, выдаёт заключение:       — Ну такое. Похоже у вас, парни, плохой вкус не только на мужчин.       Я не реагирую, а вот по Чару провокация прошла. Сгребает парня за грудки, притягивает:       — А ну повтори. Громко и мне в лицо!       — Я не ошибся, — ухмыляется тот, — Он вам не просто друг.       Приходится мне их разнимать, растащив в разные стороны:       — Мог бы и спросить. А ты, Чар, не ведись. Он Бека в глаза не видел, откуда ему знать.       — Всё равно, ещё одно слово и я тебя…       — Что? — ехидно перебивает сын мэра. — Убьёшь?       — Я тебя трахну, — самодовольно улыбается Чар. — Твоей жопе понравится, обещаю.       На такой выпад ехидных комментариев уже не находится, и блондин сообщает уже спокойно:       — Я хотел сказать, что мы проебали, похоже, комнаты отдыха, так что я вас внизу в зале подожду. Как надоест на туман смотреть, приходите. Бесплатный ужин нам точно полагается.       Сын мэра брезгливо отряхивается, вальяжно тянет:       — Ты ему говорил?       — Он сам догадался, на натурала ты не тянешь. И он не шутил, следи за языком.       — Отлично, мы снова наедине. Можешь звать меня Ди, — мурлыкает.       — Я и полного имени твоего не знаю, — снова отворачиваюсь, разглядывать небо и далёкие горы.       Хотя краем глаза кошусь на то, как парень меняется в лице, едва не задохнувшись от гнева. Вот так-то, белая кость, голубая кровь, обычная шлюха может сбить с тебя спесь, и ещё как.       Я правда не знаю, как его зовут. Когда драл его в задницу — имя не спрашивал, меня деньги интересовали. А на светские тусовки меня никто никогда не звал. Разного полёта мы птицы, как жаворонок и гриф.       — Дэниел, — представляется он надменно, — и советую тебе это запомнить.       — А то что?       — Ничего. А со мной — всё.       Выдыхает на стекло, рисует наши инициалы, а между ними — сердце. Я созерцаю его художества, достойные малолетних девочек, а потом зачёркиваю.       — Даже и не думай.       — Почему же? — ухмыляется. — Что-то я не наблюдаю здесь твоего бойфренда. Неужели расстались?       — И не мечтай, сука, — ласково и тихо говорю я.       Даже если все недомолвки и обиды между мной и птенчиком приведут нас к окончательному разрыву, причиной этот хлыщ точно не будет.       — Я подожду, — опирается спиной о стекло, картинно складывает руки на груди.       — Не дождёшься, — я соизволяю к нему повернуться. — Неужели ты не можешь понять, почему я тебе отказываю?       — Из-за большой и чистой любви? — посмеивается.       Но я вижу в его глазах лишь боль с примесью отчаяния. Страх. Несвободу. Кажется, наконец-то понимаю. Я первый, кто увидел его «я» настоящим.       Он в той же самой безысходной ловушке. Я навсегда отдал своё сердце мальчишке, который не испугался моего шрама. Не испугался самого меня, и даже нрава змеи не устрашился. Причина, возможно, в его несерьёзности, инфантильности и просто глупости, но он уже приласкал меня, погладил. Увидел чуть больше, чем шлюху, больше, чем тело. Он первый, кто не оттолкнул мои руки, украшенные розами. Первый, кто смеялся рядом со мной. А полностью погиб я в ту секунду, когда, стоя под пушистым снегом, он смотрел на меня и говорил самое важное. Важнее, чем затасканное и дежурное «я люблю тебя». «Я хочу, чтобы ты всегда был со мной». Лгал? Вполне возможно, но истина не имеет значения.       И парень, который наконец-то мне представился Дэниелом, или теперь уже Ди, такой же. С почти теми же проблемами, имеющим такое же уродство по его мнению — ориентацию. И вдруг в его жизни появляется человек, который пусть иногда, пусть и за деньги, но принимает его таким, каким он есть. Не сыном мэра, наследником клана, богемной зверюшкой, а просто парнем, желающем любви. Только этим человеком оказался, по несчастью, я.       Представляю, что бы было, познакомься мы раньше. Признайся он мне раньше. Осознай я, насколько всё серьёзно, тоже раньше. Головокружительный роман, скандалы, я в роли богатенького альфонса. А я бы смог его полюбить, определённо.       Мы как животные — кто первый приласкал, тот и на всю жизнь хозяин. И такая наша любовь, звериная, собачья, — источник страданий. Не о ней пишут книги и сценарии фильмов, песни. А о той, какая вспыхнула, скажем, между Чаром и Беком.       Та, из-за которой блондин его рискуя жизнью отпустил. Такая, из-за которой, побыв вместе от силы несколько часов, да ещё и в не располагающих к романтике обстоятельствах, смогли понять, что они — предназначены. Как звёзды свели. Думал ли гетеросексуальный Чар о том, что захочет связать свою судьбу с Беком? С готовностью терпеть его закидоны и с желанием усыновить сестру? А полукровка? Думал ли он, что сможет до такой степени влюбиться, что в прямом смысле жизни не видеть без своего Чарли?       За несколько фраз, пару поворотов головы… не без огрехов и неверных решений, но всё же…       — Да. Своей, — отвечаю я Дэниелу. — Не имеет значения, насколько она взаимна.       Кажется, и он осознаёт то, что дошло до меня ранее. Что я не отступлюсь, даже если птенчик меня бросит. Уедет. Выйдет за другого. Да если… умрёт. Я смогу лишь научиться с этим жить. Быть с таким парнем, как Ди, или даже с ним самим. Уважать его. Вести совместную жизнь и быт. Трахать его как следует по ночам, чтобы и соседи курить выходили. Может, немного любить. Но сердце будет навсегда занято.       — Предлагаешь мне сдаться? — болезненно искривляет рот. — Без борьбы?       — Я ничего не предлагаю. Сам знаешь, в любви и на войне — всё можно.       — Ты просто ставишь меня перед фактом. Жестоко.       — Но справедливо. Тебе бы было лучше от лжи?       Закусил губу, молчит. На словах — всё правильно, никому не было бы лучше от неправды. А на деле — любую ложь впитаешь от любимого, любой знак внимания расценишь, как чувства, что угодно за них примешь. Когда всем вокруг станет очевидно, когда тебе уже напрямую говорить начнут, ты всё равно будешь цепляться. Да даже когда тебя в грязь сбросят, сомнут, растопчут… ты и умрёшь с именем любимого на губах. Так и не осознав до конца, насколько был убог, жалок и несчастен на самом деле. Время? Оно лишь прибавляет гордости, но не лечит.       Единственное, что я могу сделать для этого парня, и уже пытался — оборвать всё как можно раньше, указать ему на тщетность надежд, несбыточность мечты. Это — самое лучшее и милосердное, что я могу.       Я не хочу ему того же ада, что достаётся мне, когда любимый с утра — ласкает, нежится, а потом играет очередную свою злую шутку — оставляет в одиночестве в аэропорту. Когда его сестра надо мной смеётся. Да если обернусь, то кажется, что все знают и издеваются. Может, это параноидальная ипостась змеи проявляется, которая сейчас не белая и не чёрная, серая, как вечерний туман.       — А если… — открывает рот Дэниел, снова обретя подобие уверенности, наверняка, что-то придумав.       Но его заглушает голос диктора, объявляющий, что «Разрешается посадка на рейс номер…» — на наш. Самое время. Улететь отсюда, окунуться в заботы, и попытаться забыть о боли.