L.E.D.

      Я смотрел на него и понимал, что боюсь. Боюсь его разбудить. Не потому, что спит он, как всегда, умилительно-беззащитно. Иная причина. Я не представляю, что меня будет ждать, когда он проснётся. Жаркий, безудержный секс? Нежные поцелуи? Сухое прощание?       Я так и не смог понять птенчика, на самом же деле. Видел всё время его как-то плоско. Символично, что ли. Как некий идеал, как противоположность себе, как маленькое божество. И только буквально сейчас, глядя, как подрагивают его веки с пушистыми ресницами, наконец-то не просто понял, но осознал. Он не идеален. Не хороший, не плохой, не злой и не добрый. Он — живой. Не мальчик из кукольного домика, не зачарованный принц. А такой же точно, как я, как Бек, Чар и все остальные. Так же ошибается. Так же боится, чувствует боль, смеётся…       Живой сам по себе, и не исчезает, когда я на него не смотрю. Он понял раньше, и пытался до меня донести, что не весь мир вращается вокруг него. Что я сам — не должен считать его центром вселенной. Он даёт мне личное пространство, разрешает самому делать выбор, допустим, ехать с Беком или нет, и как именно проводить время в поездке. И тактично надеется, что я тоже дам ему немного свободы. И доверия. К выборам и решениям.       Сижу рядом с кроватью, положив подбородок на скрещенные ладони. Чувствую дыхание на своей коже. Как когда-то, как кажется, давно. Разглядываю черты любимого лица, и только. Ещё хотя бы минуту. Хоть меня и ждут.       — Попрощались? — нетерпеливо интересуется Бек, когда я, наконец, выхожу, аккуратно прикрыв дверь.       — Да, не ори, — раздражаюсь.       — Ну так поехали уже, терпеть не могу ночные трассы! — торопит меня сестра птенчика.       — Да сейчас уже, иду, — отмахиваюсь, рассовывая по карманам бумажник, ключи и телефон.       — На вот, надень.       Это уже миссис Птица. Протягивает мне шарф, тот самый, серый с белой буквой. Забота, трогательная до нелепости, но я смиряюсь и разрешаю его повязать на шею, для чего мне приходится сильно наклониться.       — Не стоило беспокоиться, мы ненадолго совсем.       — Позволь матери самой решать, когда беспокоиться, а когда — нет, — улыбается. — С вами-то ничего не случится, а вот… в общем, поезжайте.       Не говорит вслух, потому что это болезненно, хоть и общеизвестно. Она остаётся, чтобы наблюдать за сыном. Потому что когда птенчик проснётся, а меня рядом не будет — всякое может произойти. Такие расстройства не то, что исчезает моментально, по щелчку. Кажется, мне ещё и не до конца рассказывают, что на самом деле происходит и насколько плохой прогноз.       От этого — только хуже, хочется бросить всё и никуда не ехать. Но не выход, я при всём желании не могу постоянно только и делать, что нянчить птенчика. Потому что можно провести так день, два, месяц… но кто даст гарантии, что его состояние улучшится? Что, если наоборот, и он, как капризный младенец, совсем свихнётся на наличии меня рядом? Лечить его надо — да. Адаптировать — безусловно. Но не потакать. Это не жестокость, пусть и кажется таковой.       Выхожу из дома первым, глубоко вдыхаю. Снег больше не идёт, и почти весь, что лежал — истаял под мелким дождём. Но весной совсем не пахнет. Серо и сыро. Хочу закурить, но всё сбивает приступ надсадного кашля. Надо лечить ещё и это.       — Дать леденец? — Бек участливо похлопывает меня по спине.       — Если не с лимоном.       — Да вроде нет, — Бек вертит в пальцах блистер, силясь разглядеть состав. — Мята, ещё какая-то лечебная хрень. Лимона нет. Не любишь?       — Аллергия.       — Не знал. Но от этих вроде не сдохнешь.       Обнадеживающе. Но конфетка приятно холодит горло, и тошнотворные спазмы кашля сходят на нет. Закрываю глаза и откидываю голову. Внутри маленького автомобильчика уютно, хоть и немного холодно. Или это кажется оттого, что Бек, который рядом со мной забрался на заднее сидение с ногами и укутался в дорожное одеяло, дрожит. Нервно дёргает головой, обхватывает себя руками, шумно выдыхает и смотрит в пол. Мне слишком хорошо знакомо такое точно состояние, но тут мало чем можно помочь. Бек и сам это отлично знает — пара часов, и всё снова будет в норме. Надо перетерпеть.       — Просто ужас какой-то, — сестра птенчика хлопается в водительское кресло, не переставая жаловаться, — строит из себя мою мать! «Курение не к лицу девушке!» — довольно похоже передразнивает голосом миссис Птицу.       — Но тебе же уже есть двадцать один, — осторожно замечаю.       — Конечно, я не из тех кокоток, которые прячутся за вечным «шестнадцать с небольшим», — оборачивается. — Эй, Бекверди, ты уверен, что надо ехать?       — Я в порядке. Перебрал немного.       Слабо улыбается. Ничего он не в порядке. Я и сам сомневаюсь, что нам нужно ехать именно сейчас и в таком составе. Но Беку, похоже, действительно нужно в неопределённое куда-то, насчёт местонахождения которого я до сих пор не в курсе.       — Если блевать — то только на коврик, пожалуйста. Следите друг за другом и не отвлекайте меня, неприятно признавать, но стаж вождения у меня ничтожный.       Я с Беком согласно киваем, но озабоченно переглядываемся. Авантюра начинает казаться не столь безобидной. Сестра птенчика же, невозмутимо сжав сигарету губами, сосредоточенно разворачивается на подъездной дорожке около дома, едва не цепляя навес и скутеретту под ним. Но всё-таки не цепляя.       Манера езды по городу в целом напоминает у неё наоборот, точный расчёт профессионала, а не невероятное везение болвана. Нервничать всё время невозможно, к тому же спокойствие девушки заразительно. Её, похоже, не волнует не только дорожная ситуация, но и вероятный штраф за курение за рулём — по салону плывут завитки и колечки дыма.       Смотрю в окно, на до рези в глазах знакомые здания центральных улиц — мимо них я проезжал сотни и тысячи раз. Но впервые ловлю себя на мысли, что я не хочу уезжать. Не в плане куда-то, как сейчас. А переезжать совсем. Кажется, во мне что-то изменится, если я больше не смогу видеть холодную, неприветливую Тэй, зажатую в бетон и мосты, что своей леденящей темнотой чуть не отняла мою жизнь. Может, от такой репутации и прошлого и стоило бы уехать подальше — Дэниел и от меньших неприятностей собрался сбежать за океан. Но я не настолько труслив. К тому же, меня неявно поддерживает Бек — почти такой же, как я, с прошлым, что показалось бы обычному обывателю мерзким. Нам трудно сейчас и будет трудно потом — куда бы мы ни пошли, ткнёмся в вежливые улыбки отказов и «стеклянный потолок». Общество так пытается защититься от нам подобных. Как будто мы от безделья и любопытства обитали в самом низу. Хотя насколько хрупким является их «благополучие», если мы для него — угроза?       Тихо усмехаюсь. Глупые, жестокие игры. Ни я, ни Бек, ни подобные нам не пропадут. Жалко таких, благовоспитанных и рафинированных, как Ди. «Хороших мальчиков». Для них покинуть привычный пузырь, где все грызут друг друга, не переставая расточать вежливые комплименты — смерти подобно.       Бек приваливается к моему плечу, закрыв глаза. Дрожит. Дышит глубоко, но неестественно — пытается контролировать своё состояние. Чуть оборачиваюсь к нему, обнимаю. Одной рукой поверх одеяла, другой — под ним. Сестра птенчика покосилась на нас в зеркало, но промолчала. Не похоже это на интимные отношения, не похоже. Кожа очень горячая, бриллиантик кольца впивается мне в ладонь, когда накрываю руки Бека своей. Согреть его надо бы.       — Подогрев включишь?       — Сидений-то? — отзывается наш небрежный водитель. — Не-а. Сломался, всё никак в салон не заеду. Сорок два градуса на улице, херовая весна, но не замёрзнет.       Бек открывает глаза, как будто точно знает, когда это сделать. Считал повороты, что ли?       — Здесь останови.       — Тут запрещена стоянка!       — Пяти минут мне хватит.       Как только автомобиль тормозит, сразу же выходит, не надев куртку, идёт прочь быстро. Знакомо. Если будешь двигаться медленно — головокружение собьёт с ног. Проводил бы, но уже не нужно — Бек скрывается за дверью одного из магазинов, освещённых изнутри. В витринах — тропический сад и заманчивые стикеры акций на стёклах. Сестра птенчика нервничает, оглядывается по сторонам, а потом достаёт из сумочки помаду и подкрашивает губы — если уж дорожные полицейские подойдут штрафовать, так хоть чтобы выглядеть красиво. И на фото получиться не замарашкой — тоже логика.       Бек возвращается, в руках огромный букет лилий. Цена на них и так кусачая, а зимой подскакивает процентов на десять-пятнадцать. Выглядит, как непомерные траты. Салон моментально окутывает терпкий, резкий, неприятный аромат, это те цветы, которыми только издалека любоваться нужно.       — Теперь как кошки нассали, — комментирует это прихорошившаяся зря девушка, выруливая на дорогу. — Твоя мать точно оценит такой шикарный жест?       — А твоя? — спокойно-ледяным тоном отвечает вопросом на вопрос Бек, и воцаряется молчание.       Понимаю, что он знает что-то такое об аристократическом роде птенчика, что мне неизвестно, и что это может заткнуть рот и настолько сварливой дамочке. Ощущение… неприятное. Снова я будто в потёмках, и вроде как нахожусь на великосветском рауте, где все вокруг обсуждают тему, в которой ты полный профан, но уверены, что ты, как и все они — крупный специалист, раз уж оказался здесь. Приходится сделать незаинтересованный вид и разглядывать знакомый пейзаж за окном.       — Вода есть? — тихо спрашивает Бек пересохшими губами.       — Конечно, — сестра птенчика протягивает с переднего сиденья бутылку, назад, не глядя. — Газированная, осторожно.       Перехватив воду одной рукой, с ладони другой Бек ссыпает в рот пригоршню таблеток. У меня всегда возникали вопросы к дозировке его лекарств, но способ самоубийства, который был выбран, косвенно доказывал, что у полукровки стабильно приобретённый иммунитет ко множеству химических веществ. Запивает жадно, ополовинив бутылку почти махом. Закутывается плотнее, снова пытается расслабиться и задремать — в эффект плацебо не верит, знает, что ещё минимум полчаса до хоть каких-либо положительных подвижек.       Только вот мою ладонь со своей талии он сталкивает вниз, но удерживает от того, чтобы я её убрал. Ниже, ещё, пока мои пальцы не попадают за пояс джинсов, и не проталкиваются дальше.       — Уверен? — шепчу я одними губами.       — Хочу, — отвечает Бек так же, беззвучно.       Чуть изогнув кисть, расстёгиваю кнопочные пуговицы и молнию. Ни малейшего движения со стороны не заметно — одеяло натянуто, сверху небрежно лежит моя рука и ворох лилий, Бек как будто дремлет и не выдаёт нас, даже когда я аккуратно поглаживаю тонкую кожу на его члене. На ощупь — ничего необычного, похожа на очень дорогую, или наоборот, искусственную замшу. Только от поглаживаний толку никакого не будет, лишь раздразню — Бек мало того, что опытен, так ещё и обрезан — нащупываю подушечками пальцев едва ощутимый шрамик.       И обхватываю член уже как следует, сжимаю, тру снизу-вверх, так, чтобы воображаемая линия от уздечки до отверстия уретры ложилась в сгибы пальцев. Надавливаю. Бек чуть вздрагивает, но глаз не открывает. Стиснул мне запястье, потом ещё раз, ещё. Понимаю, что тут будет игра по его правилам — диктует мне ритм ласки. Охотно слушаюсь. Но улучив момент, когда девушка-водитель точно на нас не смотрит, разглядывая очередной дорожный указатель и расслаблено качая головой в такт популярной песенке, зудящей из магнитолы, шепчу Беку, погромче, чем раньше, но по-прежнему едва уловимо:       — А что мы будем делать, когда ты кончишь?       Спермой будет заляпано и одеяло, и джинсы, и тёплая сине-чёрная рубашка, да и мне нужно будет обо что-то вытереться. Бек не отзывается, чуть прикусывает губу и стискивает мне запястье сильней.       Понятно. Его подобные мелочи не волнуют. Таким вот поведением они очень похожи с птенчиком — удовольствие на первом месте, а о последствиях подумаем, когда они настигнут. Моему любимому — простительно, для него секс это игра, развлечение, какое-нибудь высокодуховное «единение душ и сердец», а не просто окологенитальные контакты разного рода. Но Бек как умудрялся работать с подобным отношением к процессу?       Или он просто расслабился, просто потакает своему болезненному состоянию и хочет, чтобы всё за него решил кто-то большой и сильный. Что ж, возможно, и мне нужно поменять своё отношение. Больше авантюризма, меньше вопросов «как» и «зачем».       Цепочка на моей шее немного душит. Металл кольца на пальце Бека кажется раскалённым. Мы оба — помолвлены с другими. И не должны заниматься подобным. Я сжимаю член Беку ещё чуть сильнее, потираю интенсивней. Ногти впились мне в запястье — я всё делаю не так. Но я-то смотрю в окно, вижу, что окружная трасса кончается, и сквозь вечернюю дымку уже вспыхивают вдалеке редкие огни пригородов Эдинбурга. Нам нужно успеть, раз мы уже это затеяли — маленькую игру, крошечную не-измену. Секрет на уровне школьных палаточных походов и студенческих душевых. Сущая мелочь, о которой мы не скажем никому.       Бек вдруг резко перегибается вперёд, едва не смяв букет, весьма убедительно корчится с характерным звуком. Но я знаю, что это всего лишь уловка. Пока он сплёвывает вязкую слюну, у меня пальцы измазывает почти обжигающая сперма. Совсем немного, и не могу придумать ничего лучше, чем оттереть её об одеяло изнутри. Бек промакивает губы кончиком многострадального его же, и сестра птенчика кривится:       — Заберёшь с собой и постираешь, сраный джанки.       Бек сухо кивает. Если и обиделся, то сейчас не тот момент, чтобы возмутиться — не тогда, когда его же сперма впитывается в складки материи и будет засыхать внутри сложенного одеяла, рискуя быть обнаруженной. Мерзко, грязно, но было необходимо — Бек заметно приободрился, и пытается обуться. От его движений вновь не по себе, я отворачиваюсь. Мы свернули на какую-то просёлочную дорогу, и теперь движемся в окружении лесополос и редких вспышек фонарей. Моё недоумение подкрепляется:       — Бекверди, ты абсолютно уверен, что тебе нужно именно сюда?       — Да, — отвечает девушке Бек. — Скоро слева будет кафе, остановишь там.       — Постарайся дотащить блевотину дотуда внутри себя, хорошо?       Бек не считает нужным отзываться на это. Выглядит намного лучше, чем когда садился в машину у меня во дворе. Лёгкое передёргивание его взбодрило, но, что вернее — подействовали таблетки. И это снова тот Бек, с которым я познакомился когда-то давно, в промозглое предзимье — грациозный, подтянутый, щеголевато одетый: куртка расстёгнута наполовину, рубашка навыпуск, в пальцах тонкая сигаретка, а в другой руке небрежно, на отлёте — букет. Белые цветы на длинных стеблях в считанных сантиметрах от грязи. Ясно, почему не заходит, и что он здесь был — на двери кафе красным по белому просят не курить.       Становлюсь рядом с Беком, тоже чиркаю зажигалкой.       — Если мы все втроём тут станем, я узнаю, куда дальше-то ехать? — сестра птенчика раздражена.       Бек же — спокойно-безмятежен:       — Пока — никуда. Отсюда пешком пойдём, на пару часов, не больше. А ты расслабишься, попьёшь шоколада и построишь глазки фурманам.       Девушка переводит отчаянный взгляд на меня, но я изначально знал не больше её, и лишь пожимаю плечами:       — Звони в полицию, если что.       — Сразу в дурку. Не дожидаясь осени, на повторный курс обоих. На электрошоковую терапию, блядь.       Раздражённо хлопает дверями, пикает брелоком, не ждёт нас и не курит — сразу толкает приветливо очерченную светом дверь.       — Пойдём, — Бек отбрасывает окурок и втаптывает его в снег.       — Скажи мне лучше, — останавливаю его, тронув за плечо, — что тебе мешало досюда дотерпеть. В туалете тут мы бы запросто трахнуться могли, и без всяких последствий.       Птенчику нас бы точно его сестрёнка не сдала — не такой она человек. Но лишний козырь бы в рукав ей упал, хотя, может, того бы и стоило.       — Мне было нужно тогда, сейчас — не так сильно, — Бек усмехается, но как-то грустно. — А ты мне разрешаешь. Опять, опять и опять.       — А ты себе сам пробовал отказывать?       — Вот тут ты меня уел, — кривая улыбка Бека теплеет. — В свадебное путешествие поедем по отдельности, иначе всё закончится свальной групповухой на пляже, а потом смертями.       — Может, ты и прав, — я как-то автоматически увязываюсь за Беком, который уже переходит дорогу на противоположную сторону, — но почему сразу смертями?       — Потому что ты в порыве чувств убьёшь любого, кто к твоему ангелочку только прикоснётся. А он сам — с собой покончит, если ему понравится тебе изменять.       Скриплю зубами, опустив голову. Для Бека чтение чужих душ — не проблема, иногда кажется, что даже удовольствие. Он проницателен, но по духу — созерцатель, никогда самостоятельно не выдаст, что же он там увидел — только попросить, разговорить.       Это то, что можно считать профессиональной деформацией. У него были десятки клиентов, которые помимо секса оставляли его «на поговорить». Потому что у меня всё было точно так же. Только вот я не слушал, а курил, и думал не о них. Видел постоянно перед собой птенчика, даже если мы были за много километров в разных городах. То, как он отбрасывал тогда ещё длинные волосы назад привычным жестом. Звонкий голос, жесты, любую мелочь, даже то, как он чихал, прикрывая рот. Это спасало меня, когда я больше не мог окунаться в эту тёмную дрянь, что называлась жизнью, закрывал глаза — и любимый снова стоял, сверкая по-летнему обнажёнными плечами, такой нежный… такой невинный… Успокаивался. Слышал, как птенчик смеялся, змея внутри исходила на пену и кольца от любви к его смеху. Он всегда был рядом со мной, и теперь не покидает. Я полюбил прежде, чем осознал вероятность наших отношений, всегда думал, что они невозможны…       Разглядывал свои руки, что по локоть в шипах и отвратительно-пошлых красных розах — как в кровоподтёках и шрамах. Искусанную лунными бликами кожу. Чувствовал себя потусторонне-нереальным на чужой липкой постели, с отвратительной потухшей от пренебрежения сигаретой в зубах. Звал в темноту. Постоянно, беззвучно, отчаянно. Я был замкнут в себе и на себя же зациклен. До проблем остальных мне не было никакого дела.       — В таком случае, — наконец, вынырнув из своих мыслей, отвечаю, — я прорекламирую Чару во всех красках какой-нибудь горнолыжный курорт, да где похолоднее.       — Чтобы у меня не только руки были не в порядке, но и обе ноги сломаны?       — Потому что пока ты будешь в лыжном снаряжении и комбинезоне, есть хотя бы слабый шанс, что на тебя не будет оборачиваться каждый третий мужчина и каждая первая женщина.       — То есть это я виноват, что они любовно неустойчивые? И поэтому солнечный пляж не для меня?       — Можешь ехать и на пляж, но после такого отпуска Чар сдаст олимпийский норматив и по бегу, и по боксу.       — Тогда уж пятиборье, — весело для того, кто только что провалился по щиколотку в мокрый снег и листья, отзывается Бек.       Вокруг нас уже не какая-нибудь парковая аллея, а полноценный лесочек. Впрочем, довольно редкий — между деревьями в прогалы видно чернеющее сверху вниз, в противоположность угасшему закату, небо. Но и без тропинок Бек идёт уверенно, не смотрит по сторонам. Похоже, путь ему известен наизусть.       — Но там же конкур и стрельба, — вяло возражаю.       — Конкур? Думаешь, Чарли не умеет ездить на лошади?       Произнесено это с такой нравоучительной издёвкой в голосе, что я пристыженно молчу несколько последующих секунд, и тишину снова разрывает Бек:       — А это идея. Штаты, солнечная прерия, лошади, зелёная кукуруза и колосья. Вроде он рассказывал, что речушка там есть. Значит, будет где позагорать в плавках, назло Эрику. И сэкономим заодно. Если папа не может привести сыну «невесту» брата, то Чар сам привезёт свою «жену». Нельзя отказывать ребёнку!       — И сестричку?       — Самиру? Вряд ли, — Бек мрачнеет и шагает вперёд быстрее, так, что из букета вылетает лист, затем ещё один. — Так скоро мне опекунство никто не оформит, я только собираюсь заверять все документы. Плюс необходимо согласие, а, точнее, отказ моей матери.       — Его-то ты и собрался получать в такой темнотище, среди ночи?       Бек оборачивается, и в остаточном дневном холодном свете его губы кажутся чёрными, кожа — серой, а лилии — ослепительно-белоснежными.       — А кто тебе сказал, что я иду к ней?