L.E.D.

      Разумеется, он не пришёл. Половина кровати так и осталось несмятой. Вообще не ложился.Но суетится на кухне так бодро и жизнерадостно, как будто тени под глазами — это косметика, а не результат недосыпа.       Гостей в доме только прибыло — за столом, напротив сестры любимого, сидит крайне мрачный Эрик, а из родительской спальни доносятся звуки ссоры. Бек и Чар, кто ещё с утра пораньше будут выяснять отношения в чужом доме.       Пожелав всем доброго утра, что для Эрика, должно быть, прозвучало довольно издевательски, задаю довольно уместный вопрос:       — А где Самира?       — Бабушки забрали, — отзывается сестра птенчика безмятежно, помешивая чай.       Заметно, что только рада была сбыть с рук куда-нибудь мелкую обузу. Потому что теперь можно строить глазки не отвлекаясь. Уже Эрику. И это я-то потом проститутка. Впрочем, я хотя бы деньги брал. Конечно, можно её и осторожно предупредить, что брат Чарльза — бешеный, особенно на это дело, но не буду. Её проблемы.       Эрик, кстати, не обращает внимания ни на неё, ни вообще ни на что вокруг, кроме чая в чашке. Понятное дело, почему — запах алкоголя в кухне настолько стойкий, что даже приоткрытое окно не спасает. И сколько парень не спал — неизвестно. А такое пограничное состояние между крайней степенью опьянения и жесточайшим похмельем не позволяет концентрироваться на чём-то более сложном, чем рябь на жидкости.       — Чай будешь? — интересуется у меня любимый.       — А ну быстро брысь спать, чтобы я тебя здесь не видел, — прогоняю его. — Тут не гостиница и не публичный дом, нечего всех подряд привечать, поселятся.       — Не выспался или недотрахался? — сестра птенчика вальяжно откидывается на стуле.       — И то и другое, и всё по вашей вине. Давайте, выметайтесь.       Птенчик хочет было меня одёрнуть, но я смотрю на него достаточно строго, что бы он передумал и в самом деле пошёл в ванную.       — Да как только, так сразу, — склабится девушка. — Только вот это я вас с Беком повезу по вашим сверхсекретным делам, которые всем известны. Как только они доругаются, конечно.       В комнатах что-то ощутимо грохнуло, голоса стали громче. Я бы поволновался за сохранность обстановки, только вот ломать там было нечего.       — Поэтому-то ты сидишь трезвая и недовольная.       — Да уж, — сестра птенчика фыркает, — дожили. У всех мужчин в этом доме либо нет прав, либо состояние нестояния.       — Мы и на поезде прокатимся.       — Ещё чего. Я вообще-то выступаю тут гарантом задницы.       Эрик на это давится чаем до слёз, но ничего не говорит. Да, ему со всех сторон достаются воспитательные моменты против гомофобии, да ещё и в чужой стране, в малознакомом обществе и в нетрезвом состоянии.       — Если я буду тебя так называть, не обидишься? «Гарант задницы». Звучит супер, — ухмыляюсь.       — Ты и так меня мысленно зовёшь не лучше, — сестра любимого не отстаёт от меня в растягивании ядовитой улыбки, — сочту за комплемент. Сходил бы лучше поторопил склочную парочку, и вещи собрал, а то мы так и до ночи не поедем.       Вот же мегера, отправляет меня прямо в эпицентр сражения. С другой стороны, дом-то мой, и наводить в нём порядок должен я. Стучу в дверь, и ругань за ней смолкает. Открывает Чар:       — Утро доброе, мы тут… это…       Совершенно пьян. Вдребезги просто. Я бы на месте Бека поостерёгся с ним наедине оставаться, а не то что ссориться. Хотя полукровку можно только напугать, но никак не запугать. Сейчас он сидит на кровати, нога на ногу, руки сплетены на груди. Растрёпанный. Яростный. Одуряюще-сексуальный. И будь Чар чуть трезвее, они бы явно не спорили, а занимались гораздо более мирными и приятными вещами.       — Выметайся. Вместе с Эриком. Видеть ваши кривые рожи сил нет. Протрезвеете — приходите.       — Ах вот как! — Чар пытается возмутиться.       Но, окинув меня взглядом, всё же не нападает. Я и выше его, и в плечах шире, и уж точно сейчас сильнее. И нос у блондина, наверное, ещё болит.       — Ты знаешь нас. Попробуем друг другу доверять?       — Да уж, — нехорошо ухмыляется Чар. — Я слишком хорошо вас знаю.       Оттирает меня плечом, и уже из коридора зовёт Эрика. Пускай уходят, без них будет гораздо легче.       — Чего он приходил? — спрашиваю у Бека, опираясь на комод и настраиваясь на разговор.       — Ревность взыграла, — ворчит полукровка. — Я ему трижды объяснял, куда еду. И раз пять — почему без него.       — Но это трезвому. А мне так вообще ни разу.       — Ой, не до тебя было.       — Так расскажешь, нет? — почти раздражаюсь.       — На месте. Это только между нами должно быть. Не обижайся, но…       — Наоборот, я польщён твоим доверием, — ворчу.       — А кому, как не тебе могу я это доверить? — Бек расслабляется, опирается на руки, откидывается, смотрит в потолок. — Ты очень хорошо меня знаешь. И слишком явно хочешь.       Машинально бросаю взгляд вниз, но полукровка на это смеётся:       — Тебя взгляд выдаёт. Хищный.       — А ты, мать твою, специально провоцируешь, — рычу.       — Нет, ты что, — Бек выпрямляется и вновь серьёзен. — Я просто отвлекаю тебя. Но вопросов не избежать, верно?       — Ещё как, — киваю. — И ты даже знаешь первый и главный. Кто?       — А не скажу, — полукровка категоричен. — Ни тебе, ни Чарли, ни полиции. Никому. Жить хочу. Долго и счастливо.       — Заплатили.       — Нет. Хотя жизнь, как по мне, неплохая цена за молчание. И больше. Даже если я что-то расскажу, и меня запрячут в цитадель слоновой кости на Южном полюсе, это не поможет. Тут замешаны люди и организации гораздо серьёзнее, чем ты, да и я, представить можем. Мир — он только снаружи благополучный и честный. Хотя ты это знаешь, — улыбается.       И я понимаю, что в чём-то он, безусловно, прав. Его показания, может, и дадут ход какому-нибудь крупномасштабному разбирательству, станут сенсацией, о них журналисты напишут книги и возьмут Пулитцеровскую премию. Только мёртвому Беку это будет уже ни к чему. Или даже не так. Живому Беку, сидящему над могилой Чара. Или моей. Или птенчика. Нас всех-то точно никто не сможет защитить. Кроме самого полукровки и его молчания. И то повезло, что он себе выторговал это право.       — Звонили?       — Да. Неопределённый номер. Предложение, от которого не отказываются. Так что извини, даже тебе — не скажу.       — Я понял. Не настаиваю. У меня к тебе другой вопрос. Более личный.       — Побойся бога, у тебя муж за стеной! — картинно возмущается Бек.       — Вот как раз о нём, — я остаюсь серьёзным. — Скажи мне вот что. Зачем всё это было затеяно? Отношения, фарс этот. Прости, я не совсем дурак, чтобы верить в его «безграничную любовь». И если ты не расскажешь, клянусь, я силой это из тебя выбью. И давай без намёков.       Бек кривится. По глазам вижу — знает, но не хочет говорить. Может, это и неприятно. Не исключено, что он и птенчику клялся ничего мне не рассказывать. Но вот только я слишком близко и слишком раздражён и устал.       — Понимаешь, ему девятнадцать, — неохотно всё же начинает. — Он богатенький, избалованный ребёнок, которому с детства твердили, что он едва ли не избранный. Ты присматривался, как он держит вилку? Сорок поколений аристократии в генах! Вот ты чем занимался в примерно его возрасте?       — Проституцией, — выплёвываю. — Как и ты.       — Бунтовал ты, друг мой, — уверенно кивает Бек. — Так и он. Увлекательное приключение. Немыслимые дела — закрутить дружбу, а потом и роман с самым что ни на есть маргинальным типом. Мать в шоке, отец в ярости. Зато самовыразился. Но игра, как видишь, подзатянулась. Мальчик обманул сам себя, и в результате оказался таким же точно влюблённым придурком, как и ты. И сейчас всё крайне запущено и серьёзно. И ты даже представить себе не можешь, как он боится.       — Это-то как раз и представляю.       Вот, вот этого кусочка мне в логической мозаике и не хватало. Ну конечно. Если всё это изначально задумывалось, как обычный бунт — то легко было сказать парню со шрамом слова лжи. А потом мы настолько увязли друг в друге, что пора праздновать свадьбу. Кстати, о ней.       — А об отце Гунтарде ничего мне не хочешь рассказать? Интересного?       — Всё скучно, — хмыкает Бек. — Сектант. Торгует в розницу тем, чем тебе лучше не знать, и опиумом для народа оптом. Договаривался с ним лично я, меня за этим и брали. Но ангелок твой ничего не знает, имей в виду. Ты вот хоть заподозрил, а он… в общем, как-нибудь сам ему объяснишь, что надо венчаться второй раз, если вы действительно собрались.       — Да ещё как. Букет в тебя кинуть, попробуй только не поймать.       — И не подумаю ловить, — Бек расплывается в улыбке, явно радуясь, что самые сложные темы мы уже обсудили. — У меня свой будет. А ты только попробуй спустить всё на тормозах и провалить двойную свадьбу.       — А сейчас вы, хочешь сказать, не поссорились?       — Ну так не расстались же. И не собираемся. У нас материальная ответственность друг перед другом, а это попрочнее чувств будет. Проспится, тогда и поговорим. Мы уже к тому времени вернёмся. Кстати, давай, собирайся. И налички побольше прихвати, не хочу домой соваться.       — Зная твой авантюризм, я бы лучше пистолет прихватил, — бурчу.       — А у тебя есть? Если есть, то бери, — серьёзно соглашается Бек.       — Да вот теперь уже нет. И во что я только ввязываюсь, — вздыхаю. — Что мне хоть за это будет?       — Моя дружба и благодарность.       — А благодарность в какой форме? — хмыкаю.       — Нет, ну ты и из могилы встанешь за этим делом!       — Леопард не меняет пятен.       — Всё остришь. Пойдём.       Полукровка пружинисто встаёт, оправляет растрепавшиеся волосы. И я вдруг замечаю на его левом предплечье гематому. Большую, уже наливающуюся иссиня-чёрным, так, что это явно заметно и на смуглой коже. И вчера её там не было.       Перехватываю руку полукровки, рассматриваю. Вырывается:       — Отпусти, и так болит.       — Если ты скажешь, что ударился, я не поверю. Он тебя бьёт, и притом регулярно. И это нормально? Жениться ты собрался? — почти кричу, чувствуя, как меня перекрывает ярость.       — А как ещё? — выплёвывает мне Бек в лицо зло. — Это только в блядских фильмах на проститутках женятся миллионеры. А мне дай бог хотя бы за него уцепиться. Да, пьёт. Да, бьёт. Но по-своему любит. И, что важнее всего, мы имеем благопристойный вид. Весной я посажу садик, вот увидишь. Самый красивый.       Я вижу, как кривится нижняя губа Бека, как в глазах уже плещется боль пополам с обидой. Прижимаю полукровку к себе, обнимаю. Слышу, как колотится его сердце. Шепчу ему на ухо:       — Если так и будет продолжаться, я его на куски порву и выброшу в Тэй.       — Тебя посадят, — всхлипывает Бек, и не понятно, плачет или смеётся.       — Не успеют. Мы с тобой сбежим, моя любовь.       — А как же твой ангелочек?       — Да, это проблема, — притворно вздыхаю. — Тогда вот что. Посажу тебя на самолёт до Норвегии, а там все парни — викинги-блондины, ты таких Чарльзов за вечер полсотни очаруешь.       — Ладно, всё, — Бек отпихивает меня, уже почти чувствительно, шмыгает носом. — Я тебе не баба. Справлюсь. Но за поддержку спасибо.       Пожимаю плечами. Как будто я могу иначе.       — Может, позавтракаем? Гренки будут? Пирог?       — Знаешь что, эксплуататор? Пиздуй сам и готовь! Вы загоняли уже нас! — срываюсь.       — Тогда сэндвичи с нарезкой, — соглашается полукровка на удивление мирно. — На троих?       — Делай на четверых, там посмотрим.       Но когда я захожу в спальню, чтобы выбрать джинсы попрочнее и попрактичнее — погода далека от предсказуемости, а мало ли где придётся лазить, — птенчик спит. Завернулся в одеяло, наружу торчит только нос и несколько прядок волос. К комоду я крадусь, но выдвигаю по привычке сначала не тот ящик, где одежда. Этот почти пуст, хоть и болтаются несколько коробок, и в них не совсем лекарства. Подумав немного, задвигаю обратно. Может, мы и заедем куда-нибудь расслабиться, но не таким способом. Уже не таким.       Отыскав джинсы и переодевшись, решаю провернуть забавную, на мой вкус, идею. Выдвигаю второй ящик, и достаю на свет так и покоящуюся до этого там в темноте и вакууме часть монстра. С ней и заявляюсь на кухню, хлопаю уже на частично накрытый стол так, что чашки звякают, и торжественно заявляю:       — Держи, Бекверди, это тебе мой свадебный подарок. Но заранее, чтобы до свадьбы ты смог сохранить верность.       Сестра птенчика ржёт так, что оставайся тут Эрик, точно захотел бы её подковать и увести в стойло, а Бек сначала не осознаёт всю комичность ситуации, но как только понимает, что на столе меж чашек и тарелок лежит огромный дилдо устрашающей формы, тоже начинает смеяться, и через смех пытается спросить:       — Ну… блядь, ты что, правда его даришь? Свадебный подарок?       Снова хохочет, ухватившись за край стола, и еле-еле выдавливает:       — С работы притащил? Или натурпродуктом заплатили?       — Да тебя это ебёт вообще? — пытаюсь я сохранить серьёзность. — Не нравится, так будешь вообще без подарка!       — Но-но! — Бек вцепляется в дилдо и тянет к себе, блюдца под чашками жалобно звякают. — Теперь мой будет! Поможет в разборках!       — Ну да, в какой ещё семье будут гонять друг друга резиновым полуторафутовым елдаком!       Сестра птенчика наконец переводит дыхание, чтобы сказать только:       — Я с вами в «фанты» играть не буду никогда! Наказаний боюсь.       — А что, — оживляется Бек. — Могу тебе передарить. Удовлетворишься наконец, и перестанешь с чужими мужиками кокетничать.       Вроде и в шутку, вроде они и продолжают улыбаться, но глаза у обоих словно затягиваются ледком и стекленеют. Да, Бек теперь уже Чара никуда не отпустит, и уж тем более не отдаст. Может, и удастся перевоспитать. Алкоголик, склонный к насилию — конечно, почти безнадёжный клиент, но мы тут все хороши. И уж не мне рассуждать.       — Ладно, хватит тут гиен изображать. Бек, убирай давай подарок куда-нибудь, пока я не передумал, и делай уже сэндвичи.       — А кофе будет?       — Не будет, чай пейте. Я голодный и не в настроении.       Вообще-то я их обманываю. Варка кофе мне всегда доставляла удовольствие, и я готов его варить в любое время и в любых количествах. Я опасаюсь, что его запах разбудит птенчика. Наверное, во мне пробиваются ростки истинной заботливости сквозь змеиную чешую.