Цыганенок

Начало лета 1860 года выдалось в Петербурге, по обыкновению, дождливым. Тяжелые капли вырывались из плена курчавых, сгущено-серых туч и отрывисто били по мостовым, принуждая дам задерживаться в лавках к весьма чувствительному неудовольствию компаньонок, а господ — ускорять шаг и сворачивать в близлежащий трактир. Хмурое небо безрадостно клубилось над столицей и не желало выказать гостеприимства ни прибывшим, ни отъезжавшим. И надо же было тому случиться, что именно в такой день, в такую сущую непогоду в Петербург прибыл молодой господин, долгое время проведший за границей и тщетно мечтавший ступить на родную землю с радостью на сердце. Задерживаться в столице господин этот не намеревался и сразу же по прибытии своем взял билет до Павловска во второй класс. Решение о таком скоропалительном отъезде вызвано было отнюдь не стужей и непогодой, а одним только желанием поскорей прибыть в конечный пункт долгого путешествия. Одет господин был неброско, по-дорожному; темный сюртук его едва ли мог вызвать одобрение столичных франтов, но дорогие ткани и крой европейского мастера без труда выдавали заезжего, да еще при деньгах, так что даже и непонятно было, зачем он едет не первым классом. Сам господин был удивительно собою хорош и, если бы не печать усталости, омрачавшая его лицо подобно тяжелым петербургским тучам, заслонявшим небо, сошел бы истинным принцем. Был он высок и осанист, но изящен и по-юношески суетлив. Талию имел осиную, точно барышня. На лицо был красив: высокие скулы над белоснежными, не тронутыми и тенью румянца щеками, подбородок заострен и чисто выбрит, сбрызнут ароматными заграничными духами. Взгляд имел беглый, беспокойный, ибо прямых взглядов не любил, но, к собственному своему несчастью, обладал глазами удивительно яркими, небесно-голубыми, похожими на два топаза, что искрятся в лучах зимнего солнца, и уж если доводилось кому встречать его взгляд, то поражен был его выразительностью чрезвычайно. Ко всему тому светлы у господина были и волосы, что непослушно, но плавно рассыпались по не покрытой шляпой голове и казались точь-в-точь пепельными. Словом, нередко удостаивался молодой человек томных девичьих вздохов, исподволь ему адресованных, и сам был не рад, что Господь одарил его такой красотой, которая даже и не пристала мужчине. Звали господина Афанасием Александровичем Лавровым, двадцати пяти лет от роду. Титула был графского, а потому почет и уважение, что видела его семья, и ему знакомы были с младых ногтей. Билет же в синий, а не желтый вагон Афанасий Александрович взял единственно по прихоти своей и более ничего, однако, едва лишь войдя внутрь, заметил господина весьма неприятной наружности, что развалился прямиком на месте, обозначенном в билете самого графа. Вагон был почти пуст, но для выходки своей господин этот выбрал не что иное, как место Лаврова. Молодой человек в недоумении остановился и несколько раз придирчиво рассмотрел жестяной билет, на котором отчетливо прочитывалась восьмерка. Всего вероятней, тучный господин что-то перепутал, и следовало указать ему на ошибку, но Лавров предпочел не вступать в разговор, ведь по натуре своей бывал иногда до странности нерешителен, порой даже робок, что отнюдь не гармонировало с внешним обликом, как бы заявлявшем о высокомерии и некотором даже тщеславии его обладателя незнакомцу, впервые повстречавшему графа. На деле же фанфаронство и спесь были ему совершенно чужды, и самому ему, да и знавшим его, удивительно было, как мог в такой знатной семье, каковой была семья Лавровых, вырасти столь неиспорченный, не искушенный светом, подчас и вовсе наивный наследник. «Что ж, не буду тревожить попусту, когда весь вагон, считай, пуст, — сам с собою решил граф. — Уж если займут все места, тогда и придется». И тотчас, словно не успеть чтоб передумать, устремился на сиденье в противоположной от наглого или же попросту рассеянного господина стороне, но притом и достаточно от него близкое, и немедленно распахнул «Ведомости», купленные во время ожидания на Царскосельском воксале. Дали наконец сигнал, и перрон, дрогнув за окном, покатился степенно назад. Уплывали провожавшие, носильщики и швейцары, пузатые чемоданы прибывших, зонтики и кринолины, черные цилиндры, тявкающие болонки, дождевая роса и перезвон голосов. Не успев прибыть в Петербург, Лавров его уже покидал, о том нимало не сожалея, ведь мысли его в сию минуту заняты были пассажирами второго класса, которых из-за газеты своей он не мог увидать. К большому его облегчению, неверно занятое им место осталось свободным, а потому и тревога о возможном конфузе должна была уже проходить. Меж тем Афанасий Александрович продолжал прятать лицо за «Ведомостями» и вовсе не желал его открыть, чтобы хоть мельком выглянуть за окно и встретиться глазами с вновь обретенной родиной. Густой, угольно черный дым окутывал вагоны под размеренный перестук колес и сажным туманом рассеивал яркость давно позеленевших крон. Дождь перестал, и небо даже чуть прояснилось, так что краешек солнца сумел пробиться из-за туч и покрыть светом дрожавшие под ветром капли на траве. Наскучившись газетой, в которой он ни слова не разобрал, точно уж и русский язык был ему теперь варварским, Лавров отложил «Ведомости» и вытащил из чемодана своего Stoff und Kraft Бюхнера, опять же за окно и не взглянув. Но и немецкие слова, что давеча русские, показались графу чудным наречьем, и рассеянность свою почти что принял он за последствия нервного расстройства, которым временами страдал, как вдруг услыхал над собой: — Покорнейше прошу меня простить... Лавров вскинул голову от книги и, к изумленью своему, увидал давешнего обрюзглого господина, что занял его место. — Что вам угодно? — спросил граф и поразился вдруг собственному голосу, так удивительно чуждо звучавшему теперь по-русски. — Прощения прошу покорнейше, — пролепетал повторно господин. — Поливанов моя фамилия-с, чиновник-с буду. К семье своей, навестить-с... — Я рад знакомству и рад за вашу семью, — не уверенный в таком ответе и оттого смущенный, проговорил граф. — Я давеча ошибку обнаружил-с... Пренеприятную. По одной лишь невнимательности... — О, вы о билете? — вскинулся Лавров. — Полноте! Пустяк. — Нет-нет-с, Вашество-с... Мы ведь из местных, господ знать изволим. Я вас еще на станции заприметил-с, Афанасий Александрович. И ведь сразу взгляд ваш мне душу растревожил. Простите, ведь шестерку с восьмеркой перепутал... — Да что вы, в самом деле! — совсем уж смутился Лавров и отчего-то взмахнул суетливо руками, так что и книга его скатилась с колен на пол. Он торопливо поднял ее и тут же бросил в сторону, обратившись вновь к обрюзглому господину. — Я к вам претензий не имею, не беспокойтесь. Присаживайтесь, прошу вас, мне здесь комфортно вполне. — Благодарю, Ваше сиятельство-с, покорнейше благодарю-с, — раскланялся чиновник. — А ведь как возмужали, Афанасий Александрович! Ведь мальчишкой еще были, как я к вашему батюшке, Александру Петровичу, по делам наведывался. — Да-да... — Лавров быстро отвел взгляд, надеясь, что теперь-то уж обрюзглый господин оставит его в покое, и в самом деле тот, еще раз извинившись, вернулся на бывшее свое место. До того неловкой оказалась эта сцена, что лучше уж приключился бы тот конфуз, которого Лавров так боялся в начале пути. К чинопоклонству не привыкший и раболепие отвергавший, всегда был Афанасий Александрович в своей семье что белая ворона. Он не мог разобраться, отчего не чувствовал себя выше других, как должно было при его положении, отчего робел и смущался страшно перед мещанами и даже крепостными, отчего не мог махнуть рукой и бросить небрежно слуге: «Поди прочь». Ведь он, право, ничего не добился еще, только курс университета кончил, а что с фамилией повезло — так ведь в том не его заслуга, а одного только Господа, и как можно таким бахвалиться? Уж не оттого ли он и в Европу уехал тому пять лет, что не мог «по-человечески», «как положено», «как заведено», как отец наказывал жить? Мучимый невеселыми думами, Лавров наконец-то обернулся к окну, за которым уж совсем распогодилось и солнце вовсю искрилось переливами на листве и в глади широких луж. В Павловске граф сошел наряду с некоторыми прочими пассажирами, напоследок вновь столкнувшись взглядами с чиновником Поливановым, отчего невольно ускорил шаг. Погожий день обрадовал послеобеденным теплом и запахом сырой земли, струившимся в воздухе, подобно развеселому пенью птиц. Погруженный в мысли о собственной своей ущербности, Лавров шел как по привычке: ноги сами несли его прочь с воксала по знакомому издавна пути. Что ж тут могло измениться за пять лет? Все те же кусты, да разбитая дорога, да решетка императорского парка. На что тут смотреть? В руках у графа было по чемодану, и поначалу он и не заметил, как чемоданы эти от него мягко упорхнули. — День добрый, Ваше сиятельство! — возвестил бодрый голос, и тут только Лавров очнулся от своей думы и увидал благодушного мужика лет под сорок с густыми черными усами, что держал его чемоданы. — Здравствуйте, Федор, — ответил граф. Мужик не скрываясь хмыкнул в усы, и снова Лавров заробел и сам на себя разозлился. Его привычка говорить крепостным мужикам «вы» их самих доводила до смеху, а семью его — чуть не до гневного исступленья, но Афанасий ничего не мог с собою поделать. — Другой вы теперича, барин, — Федор установил чемоданы позади коляски, на вид новой и весьма дорогой, проворно вспрыгнул на козлы и тут же схватил за поводья, отчего двойка дернула вперед и Афанасий, забиравшийся внутрь, так и упал на бархатное сиденье. — Это как же, другой? — поинтересовался граф, скорее принимая благопристойный вид. — А взрослый больно, — отозвался конюх, бывший в их семье и кучером, и тут же подстегнул лошадей. — Но! Пошли! Кони неторопливо побрели по наезженной дороге мимо решетки сада. От Павловска до Вершей езды было с час, так что граф укрылся от солнца под расправленной кожаной крышей коляски и под мерное покачивание решил подготовить себя к прибытию в родные места. Но прежде спросил: — Что брат? — Лютуют, — ответил Федор. Голос его рассеивался в грохоте колес. — Как Настасья Ивановна преставилась, Царствие ей небесное, так все зверствует. Пьет уж очень. Как из города приедет, сразу к бутылке. А на охоту соберется, лошадей загонит страсть. Ни живы ни мертвы. И все нас с Трошкой бранит, мол, кормим плохо. А мы уж и так, и эдак. Все одно. Вдвоем теперь мы с ним в конюшне. — Ясно, — отрешенно сказал Афанасий. Гордей Александрович Лавров, родной брат его, бывший на пятнадцать лет старше, всегда обладал суровым нравом, а овдовев год назад, сделался совсем уж дик, притом в Петербурге ценился страшно, был действительный статский советник и до того внушал почет, что и с Афанасием все раскланивались и во Франции, и в Германии, да и повсюду. — Уж вы хоть на него управу найдите, батюшка Афанасий Александрович, — Федор стегнул лошадей. — Вы у нас один заступник и защитник всегда были. Уж не уехали, так и зажили бы, может, по-людски. А то ведь после Александра Петровича не то все стало. — Я поговорю с Гордеем Александровичем, — сказал граф. — Но обещать вам и прочим крестьянам ничего не стану. Все же пять лет брата только по письмам знал, боюсь, не окажу должного воздействия... — и сообразив, что заговорился, тотчас умолк. — Сердце у вас золотое, барин, — ответил конюх. — Каждый в деревне знает. Вы не поможете, так и никто уж. Вас одного ведь всю зиму ждали, верили, что вернетесь. На это Афанасий ничего уж не смог сказать, ошеломленный и смущенный совершенно.