Четыре сезона

      Нежное дыхание флейты чарует, завлекая и волнуя зрителя. Прима, на секунду замершая в изящной позе с грациозно согнутыми руками, шевельнула пальцами и в ту же секунду стройный хор скрипок и духовых ворвался и, разбивая умиротворение, грохнул взрывом, и в едином порыве танцоры взметнулись в воздух стаей испуганных птиц. Казалось, земное притяжение не имело над ними никакой власти.       Зал словно околдовало происходящее действо. Пируэты, фуэте, поддержки, все это было пустым звуком. Под звон кастаньет и колокольчиков, сумевших ловко вплестись в буйство музыки, на сцене творилось волшебство. Неистовое, жесткое, горячее, сумасшедшее. Тела изгибались в невероятных позах, падали к полу, возносились вверх. Тонкие руки влетали в воздух, крепкие стройные ноги изящно вскидывали полупрозрачные многослойные юбки костюмов, и они опадали нежнейшей вуалью, снова обволакивая ноги, словно стараясь их усмирить.       Прима стремительно, словно ветер, кружила на сцене. Она все сильнее и сильнее завоевывала собой пространство и ритм. Пьянила своей прелестью, не позволяя перевести дыхание. Привлекала внимание к себе. Сама тонула в нем, растворяясь. Еще. Больше… Изредка ее взгляд падал на зрителя и тогда их сердца сжимались, проникаясь яростной безудержной силой голубых глаз.       И танец становится все более страстным, неистовым, как будто вот-вот все оборвется в секунду, на полутакте, на полуслове…       В небо к звездам взлетает буйство красок. Неистовство эмоций, вместе с балеринами устремляется к потолку и дальше, прочь от театра, растворяется в летнем ветре, несется к горам. Ничто не может им противостоять. Ни жизнь, ни смерть… Стираются границы, превращаясь в иллюзию всеобщего счастья и торжества справедливости…       …В душной ночи, пропитанной ароматом погибших под градом снарядов магнолий, ему кажется, что он слышит феерию звуков па де де, заглушающих канонаду рядом, гул машин, ругань, стоны. Где-то рядом, а может и далеко надтреснутые голоса взывают к богу, к черту, к маме. Вот она святая троица способная, если не устрашить смерть, то примирить с нею. В почти двадцать это так необходимо.       Уже не до хруста под тяжелой подошвой ботинок. Гравий, а может и кости какого-нибудь несчастного. Мерещащийся мотив оставляет один на один с болью, увязшей в пульсирующей теплой кровью ране и с мыслями, жалящими сильнее пуль. Сожаление разъедало. Агония смерти тянула в облако, кажется состоявшее из тюля и муара, растворяла в нежной улыбке, искушала воспоминаниями, теребила, делая больно. Убеждала забыться.       Вот только сознание не хотело отпускать, снова и снова мучая реалиями идиотского поступка. Заставляло поражаться тому, как бестолковая упёртость и вера в правильность поступка не позволили ему пойти на попятную. Чего он так страшился? Недовольства отца, снисхождения, насмешки друга?       И в голове, не утихая, звонкий девичий голос повторял одно и тоже. И он беззвучно присоединяется к нему, шепча одними губами... Впервые в жизни он на все сто согласен с устремляющимися в бездонное чернильное небо, словами… — Нил Хоторн, ты — придурок!