Замыкая круг

      — Телеграмма! Телеграмма для Анны Шардон! Телеграмма! Распишитесь, пожалуйста!       Девушка лет двадцати пяти, невысокая обладательница довольно аппетитных форм, задумчиво посмотрела вслед ушедшему молодому деревенскому почтальону. Она все еще сжимала в руке телеграмму, в слова которой едва ли успела вникнуть.       В Орлеане царила страшная жара, и она уехала оттуда в пригород, где коротала лето в маленьком деревянном домике на одной из тихих улочек. Ее семья, где она имела удовольствие прослужить гувернанткой в течение последних двух лет, уехала в Канаду, а Анна осталась без работы, жилья и с чувством легкой тоски, но все еще с солидным капиталом, оставшимся от покойного мужа.       Анна ни в чем не нуждалась, потому как прекрасно управлялась со своей жизнью. Девушка была рассудительна, серьезна и бесконечно скучна (как казалось ей самой!). Если бы ее спросили, чего она хочет в жизни, Анна бы ясно ответила: заработать побольше денег на достойную старость.       Она никогда не любила, а ее брак был коротким, но выгодным.       Сейчас она стояла и разглядывала телеграмму так, будто бы впервые получала нечто подобное.       "Не смогу приехать зпт приезжай сама тчк Мари Б", — гласила эта бумажка, и Анна с раздражением смяла ее и бросила на пол.       Она ждала приезда Мари в эти тихие места, и сорвавшиеся несколько дней вместе не могли ее не огорчить.       Анна вздохнула и подошла к окну, разглядывая тихий и утомленной жарой садик. Яблони слегка гнулись под тяжестью первых плодов, а клумбы уже увядали, и от этого девушка еще острее почувствовала приближение осени.       Она вздохнула и взяла со стола толстую папку и небольшую черную коробочку.       Анна вышла в сад, присела на деревянную скамейку под большим кустом жасмина, в котором гудели пчелы, осы и шмели, и раскрыла папку.       Вскоре на ее коленях уже лежали листы с карандашными эскизами, изображавшими совершенно отчетливые яблони и жасминовый куст. Анна выглядела как-то странно в эти минуты: словно бы ушло все напускное, неискреннее, а осталось лишь настоящее, словно бы жила она только в этих набросках, выглядящих и наивно, и просто, но одновременно удивительно живо.       — Ехать ли мне в Париж? — спросила она сама себя вслух, будто бы не зная, что же предпринять. Ей вдруг представилось, что там она могла бы найти новую работу, на доход от которой ей удалось бы снимать квартиру и покупать себе материалы для рисования. Анна вздохнула, откладывая карандаш.       Нужно приехать к Мари, посмотреть, как там сейчас все устроено, дать пару объявлений, а потом уже решать, что делать дальше...       Анна никогда не была авантюристкой, и поэтому сейчас она не осмеливалась предпринять что-либо кардинальное.       Задумавшись, она вдруг обнаружила, что ее рука невольно начертала женский портрет: это была прехорошенькая девушка, немного худая, но с длинными густыми волосами, убранными в две простых косы. Анна рисовала ее довольно часто, хоть и не могла вспомнить, где видела ее. Этот портрет был частью ее жизни, такой же обыкновенной частью, как и рисование в саду. Но сейчас на заднем плане вдруг появились очертания собора Парижской Богоматери, и Анна невольно фыркнула.       Она видела собор всего пару раз, когда гостила у Мари, и они гуляли иногда по набережной, потому что было очень жарко, а от воды шла приятная прохлада.       Анна вздохнула.       Значит, Париж...

***

      Мари встретила ее на вокзале, и Анна с каким-то раздражением отметила, что та немного похудела. Мари была красивой и эффектной брюнеткой, на которую неизменно оборачивались юноши. Они дружили уже около десяти лет, и Анна все эти годы не могла отделаться от ощущения, что она служит лишь фоном для более симпатичной подруги. Разумеется, Мари никогда не давала повода подозрениям Анны перерасти в уверенность, но в глубине души художница понимала, что она куда менее привлекательна. Разумеется, это не помешало ей в свое время выйти замуж, ведь у ее родителей было весьма неплохо с деньгами, но только Анну никто никогда не любил так, как любили ее подругу.       Разумеется, она не завидовала. Вряд ли Анна променяла бы свою жизнь на жизнь в маленькой квартирке на улице Риволи с тремя детьми, младшему из которых едва исполнилось три. Анна в глубине души любила детей, но дети Мари вызывали в ней какое-то инстинктивное отвращение.       — А где Жан-Поль? Работает? — поинтересовалась Анна, неся с величайшей осторожностью сумку с материалами для рисования. За чемодан она переживала очень мало, и поэтому отдала его носильщику. — Я остановлюсь у тебя на пару дней, как и договаривались, а потом перееду куда-нибудь. Хочу поселиться в Париже на какое-то время.       — Серьезно? Анна! Это же прекрасно! — она притянула подругу к себе и захлопала в ладоши. — Жан-Поль работает, да, но он обещал свозить нас куда-нибудь в интересное место. Например, в Оперу — ему кажется, что тебе понравится.       Анна усмехнулась.       — Я не питаю особенной слабости к искусству. Оно лишь отвлекает от реальности. Это хорошо летом, но мне надо будет много работать.       — Разве рисование — не искусство? — они уже сели в фиакр, и Мари рассматривала Анну с таким интересом, что та вконец смутилась.       — Не в моем случае. Я бездарна и лишь перевожу бумагу, — отрезала она. — Впрочем, это успокаивает. Наверное, кого-то может успокаивать то, как толстые старухи и безэмоциональные тенора рвут себе связки, признаваясь в любви, которой между ними и не пахнет... Впрочем, там будет высший свет, и я с интересом посмотрю на него. Так что я не могу отказаться от предложения.       — Я так и подумала, — Мари лукаво улыбалась, но Анна лишь устало откинулась на спинку сиденья.       Не то чтобы она была утомлена дорогой, но с каждым годом ее все больше утомляла неестественная живость подруги.       Анна без особого интереса рассматривала улицы и снующих по ним людей.       Она надеялась, что этот город вдохнет в нее жизнь.