Замыкая круг

      Дни в Париже потянулись один за другим. Семья знакомых Мари, куда Анна уже устроилась гувернанткой, предоставила ей очень интересный график работы. В ее обязанности входило провожать двух юных леди до лицея* к восьми, а затем возвращаться за ними в четыре дня. С четырех до десяти Анне следовало следить за ними, делать с ними уроки и не давать им «заниматься ерундой». Их отец ясно сказал, что его дочери — сущие маленькие монстры, выжившие не одну гувернантку, и они не могут долго заниматься чем-то полезным, и Анна с легким волнением ждала первого рабочего дня.       Она не боялась, но при мысли о том, как сильно они возненавидят ее, девушке было не по себе. «Впрочем, — убеждала Анна себя, — я всегда смогу найти более подходящее мне место, а здесь у меня будет свободным утро. Вдобавок, мне не надо будет думать о жилье».       Мари твердила, что Анна сильно похорошела за дни, проведенные в Париже, и что в ее глазах зажегся блеск жизни, но девушка не была в этом так уж уверена. Да, этот город с его шумом и блеском завораживал, заставляя ее невольно нестись по улицам быстрее и быстрее. Анна обошла весь район вокруг Оперы, перезнакомилась со всеми соседями и узнала, в каких магазинчиках что продается. Семья Меро жила на улице Верери, в этом же районе, совсем рядом с церковью Сен-Мери, готическое очарование которой покорило Анну.       Она долго сидела у церкви, разглядывая стрельчатые окна и фигуры на ней. Она зарисовала несколько фрагментов портала, и весь он производил на нее какое-то гнетущее впечатление. Девушка чувствовала, что все церкви в этом городе имеют над ней какую-то особенную, практически неприличную власть, и она не могла ничего с ней поделать. Ей хотелось рисовать, и ее руки словно бы сами брались за карандаши: эти своды были идеальны для черно-белых набросков.       С изучением магазинов был связан один очень забавный и одновременно неловкий эпизод, над которым Мари долго смеялась.       Анна рано утром выходила из овощного магазина с несколькими свертками, и она совсем не заметила человека, заходившего в магазин. Он был очень высок, и девушка влетела ему прямо в грудь, уронив свертки.       — Простите, — пробормотала Анна, приседая, чтобы поднять упавшие пакеты, но уронила и оставшиеся. Мужчина молча поднял все свертки и протянул ей. Анна встретилась с ним взглядом и пораженно замерла.       У него было странное и нездорово-бледное лицо, будто бы покрытое слоем воска. Шляпа отбрасывала тень на глаза, а губы прикрывали тонкие и жидкие рыжие усы. Это лицо, похожее на дурацкую маску или неудачный портрет, напугало Анну, и она отчего-то не могла несколько мгновений пошевелиться.       — Спасибо, — прошептала она наконец, забирая покупки. — Вы очень любезны...       Через это странное лицо пробился бледный румянец, незнакомец сдержанно кивнул и поспешил внутрь магазинчика.       Отчего-то Анна весь вечер вспоминала это лицо и даже зарисовала его на одной из страниц нового альбома.

***

      Поход в Оперу был одним из самых больших событий в жизни Анны в Париже.       С самого утра Мари взволнованно носилась по дому, подбирая наряд. Анна не снизошла до такой ерунды. У нее было одно приличное платье, и она отказалась покупать еще одно.       Незадолго до выхода она вдруг поняла, что сильно прогадала: в этом темно-зеленом платье с большим бантом она выглядела просто по-дурацки. Ее рыжие волосы казались еще более рыжими, а бант делал ее фигуру слишком полной — такой, как будто бы ее кормили на убой несколько лет.       — Ненавижу себя, — пробормотала она, с раздражением глядя на себя в зеркало. — Ненавижу!       Она села на кровать, низко опуская голову. На листе бумаги рядом со странным незнакомцем из овощной лавки появилась она — толстенькая и непривлекательная вдова в дурацком платье.       Анна раздраженно захлопнула блокнот, поправила волосы и вздохнула.       Она должна полюбить себя.       — Анна, ты выглядишь чудесно, — Мари щебетала вокруг нее, радостно улыбаясь. Ее муж, Жан-Поль, был одет в изящный и отглаженный костюм, в котором все же читалось вполне отчетливо «все мои деньги уходят на жену». Мари была блистательна: фиолетовый шелк, самая последняя модель, высокая прическа, идеальный макияж...       Анна вздохнула и попыталась нацепить на лицо улыбку.       Ей до дрожи захотелось остаться дома.       Впоследствии Анна не знала, что случилось с ней в этот вечер. Она увидела Оперу, и какой-то странный трепет охватил ее душу, а на глаза вдруг навернулись непрошенные слезы. Это было слишком красиво. Это здание со всеми его деталями, освещенное тысячей огней и сияющее так, как будто бы оно пришло из снов, впечаталось в сознание Анны. Она задыхалась от этой красоты еще снаружи, но внутри ей едва хватало ума переставлять ноги.       Все краски были бесконечно насыщенными, и каждый оттенок рождал за собой следующий. Девушка не могла отвести глаз от убранства театра. Ее не волновали люди вокруг, не волновало щебетание Мари, нет, она вдруг поняла, что не существовала до этого момента и что вся ее жизнь была бы так же пуста, если бы она не увидела этих коридоров, зеркал и залов.       Театр сиял огнями, лестницы блестели и отражали их, и в этом буйстве света она совсем потеряла голову.       В эти минуты Анна вдруг отчетливо поняла, что ее рисование — не только способ занять руки. Это было способом контакта с миром, и сейчас она видела Оперу через призму восприятия именно художника.       Это был храм искусства.       Анна продала бы душу за возможность порисовать здесь.       — Мари, это прекрасно, — наконец прошептала она, будто бы очнувшись от первого звонка, и вдруг поняла, что стоит одна в толпе незнакомых людей. К щекам бросилась кровь, и она поспешила вместе с этой пестрой толпой в ложу (благо, Мари отдала ей ее билет).       Ложа номер четыре была не очень удобной, она располагалась почти в самом конце коридора, слева, и Анна в очередной раз почувствовала раздражение. Какой смысл идти в театр, чтобы лишь слушать оперу? Даже с первого ряда будет видно не все...       Очень красивый мужской голос в соседней ложе просил билетершу принести ему бокал вина, на что та отвечала, что ей не положено, но голос настаивал. Звуки этого певучего, но раздраженного голоса заставили Анну замереть на несколько мгновений, но она прогнала прочь наваждение.       Мари и Жан-Поля еще не было. Анна запоздало вспомнила, что одинокая девушка даже в ложе привлечет внимание, но отмахнулась от этой мысли и заняла свое место с краю ряда у самой перегородки. Соседа в ложе номер пять не было видно, возможно, он все еще ругался с билетершей, и Анна принялась восторженно рассматривать потолок. Не выдержав, она вытащила купленную в фойе программу и припасенным с собой карандашом принялась зарисовывать фигуры ангелов на боковых ложах, выглядящих так томительно прекрасно.       Дали второй звонок, в ложу вошли Мари и Жан-Поль, и Анна повернулась к ним, а когда хотела вернуться обратно к своему рисунку, то не обнаружила его. Справедливо рассудив, что дурацкий бант смахнул его вниз, Анна вздохнула и рассказала об этом Мари. Вместе они посмотрели программку — давали "Кармен".       Жан-Поль с восторгом говорил об исполнителях главных ролей, и Анна вдруг почувствовала к нему симпатию.       Он, по крайней мере, мог похвастаться тем, что чем-то увлечен...       Саму оперу Анна мало запомнила: сюжет она знала, но он казался ей неинтересным, а никакого восторга визуальная составляющая действа на нее не произвела. Музыка была великолепна, но примадонна, казалось, хотела оглушить зрителей своими высокими нотами.       Мысли Анны витали где-то далеко от истории Кармен.       Она вдруг поняла, что лето заканчивается, и впереди лишь бесконечная работа, когда ей совсем не будет хотеться рисовать, а свободного времени вечером не будет и вовсе, так что походы в Оперу отменяются.       Но все же... может быть, она не зря находилась в этот вечер в храме музыки? Быть может, она сможет еще раз увидеть эту красоту?       Отчего-то Анна верила в чудо.