Куколка

      Как оказывается при близком рассмотрении, Юри Кацуки — хорошая девочка. Добрая, улыбчивая, отзывчивая, старательная, с туго заплетённой тёмной косой за спиной и огромными отвратительными очками, которые бесят Плисецкую больше всего, потому что...       — Что это за хуета? — почти что обманутую Юлю от злости аж трясёт. — Как, блять, ты меня нашла?       — А с чего ты решила, что я тебя искала? — спокойно спрашивает Юри, рисуя носком туфли круги на полу, и не поднимает глаз.       — Так значит, не искала, — Юля ухмыляется, хотя где-то внутри у неё кошки когти точат, но чёрта с два она даст повод этой жалкой врунье думать, что между ними было что-то значимое, настоящее. Что-то большее, чем просто секс. — Ну, это и к лучшему. Значит, можно сделать вид, что мы не знакомы.       — А мы разве не знакомы? — тихо интересуется Кацуки, сосредоточенно пытаясь отыскать в зелёных глазах хоть маленький намёк на то, что всё это шутка, что сейчас Плисецкая чуть позлится, покричит, может, даже ударит, а потом они поцелуются прямо тут, в пустом после уроков классе, прижимаясь друг к другу телами между деревянных парт. Что угодно, только не это тотальное безразличие, которое сквозит от Юли и от которого у Юри по телу бегут липкие холодные мурашки.       — Да, мы с тобой не знакомы, — вскинув подбородок вверх, утверждает Плисецкая, складывает руки на груди и прожигает взглядом тонкую девичью фигурку напротив. — Просто забудь обо всём, — и, подхватив кожаную сумку, выходит из класса.       — А что, если я не хочу? — шёпотом сама у себя спрашивает Юри, сгибается пополам от скрутившей боли и, кажется, всхлипывает.       Плисецкая игнорирует новенькую. Не пытается с ней заговорить или подружиться, хотя большинство девочек в их классе Кацуки приняли тепло и с большой радостью: собираются на переменах у парты весьма тихой и скромной девочки-иностранки, задают ей кучу вопросов о доме и о том, как она жила до приезда в Россию, интересуются её вкусами, привычками, интересами и прочим-прочим-прочим. Юри же всегда приветливо всем улыбается и отвечает спокойно, гипнотизирующим мягким голосом рассказывая обо всём, от любимого японского блюда до полного набора своих хобби. И, конечно же, музыка. Без неё совсем никак. Юри не скрывает, что состоит в молодой группе, поёт и неплохо играет, время от времени она таскает в школу гитару, иногда отпрашивается с уроков на десяток минут пораньше и убегает на репетиции. После первой проигранной мелодии в классе к ней без стеснения начинают подходить знакомиться мальчишки. И с ними Кацуки не изменяет себе, оставаясь образцом женственности.       Юлю это бесит.       До зубного скрежета и сломанных об стул ногтей, бесит так, что приходится проводить все перемены вне класса, в компании идиота-Виктора. Потому что какого чёрта, скажи, пожалуйста, она такая спокойная?! Стерва. Плисецкая, значит, чуть ли не волосы из головы выдирает, места себе найти не может, курит по пачке в день, того и гляди заработает рак лёгких, а этой японской суке хоть бы хны, в школу ходит, дружит и даже не смотрит в её сторону!       Так проходит почти месяц, а потом случается чудо. Юлю и Юри ставят в пару для проекта по истории, который займёт без малого две недели.       Девушки впервые за всё время смотрят друг другу в глаза и начинают разговор, если это вообще можно так назвать.       — Обсудим ближе к выходным, — на ходу бросает Плисецкая, выходя из класса.       — Хорошо, — в очередной раз отвечает сама себе Юри, но почему-то всё равно растягивает губы в лёгкой улыбке.       Тем же вечером Юля слушает неизвестно где найденную запись с памятного джазового концерта и докуривает терпкую сигарету в слив ванной.       Пятница наступает скоро, скрашивая прохладный зимний день не греющим, но слепяще-золотым шаром на чистом небе. Юля надевает солнцезащитные очки, юбку-карандаш и блузку с глубоким вырезом, смотрит на себя в отражение и, уверенно задрав нос, про себя уверяет, что всё это для себя и только, не для какой-то там японки, с которой они, скорее всего, проведут вечер в школьной библиотеке и, возможно, даже вместе выпьют кофе после того, как закончат, или, может быть, пройдутся по городу, ведь им в одну сторону. И да, вызывающе алая помада тоже исключительно для самолюбования, Плисецкая ведь красивая девочка.       Но, видимо, в планах Юри что-то сильно изменилось, нашлось что-то более важное, чем посиделки с угрюмой и себялюбивой Плисецкой, раз она позволила себе не появиться в школе.       Все шесть положенных уроков Юля вертится на стуле, чуть не прорывая новенькие телесного цвета колготки, и сгрызет любимую ручку до горьких синих чернил. Выйдя из школы, Плисецкая клятвенно обещает себе при первой попавшийся возможности придушить эту черновласую бестию и, к большой неожиданности, именно на неё и натыкается на улице. Юри, видимо, страшно спешащая, проносится мимо в мгновенье ока и как ошалелая влетает в школьные двери. Поражённая Плисецкая, не понимая что делает, следует за ней.       Ждать Кацуки приходится у кабинета директора. Неудивительно.       «И что натворила эта дурочка?», — думает Юля, сверля зелёными глазами массивную дверь.       Ждет она больше часа, и наконец перед глазами Плисецкой предстает Юри с привычной лёгкой улыбкой на губах.       — Ну, наконец-то, — надменным тоном тянет Юля. — Я думала, состарюсь, стоя здесь.       Японка смотрит на Юлю и, будто по инерции, совершенно не задумываясь, кидается на неё с объятиями.       — Юлька, Юлечка!!! — радостно визжит Юри. — Золотая моя, ты не поверишь, такое счастье!       — Что? — Плисецкая замирает, поражённая поведением человека, который целый месяц делал вид, будто они и в глаза друг друга никогда не видели, а сейчас виснет на ней, как на лучшей подружке. Хотя какие могут быть подружки, после того, что между ними было?       — Меня отпустили, понимаешь? На целую неделю! Я думала, фиг мне, а не разрешение, а меня отпустили! — тараторит Кацуки, захлёбываясь радостью, всё ещё прижимая Плисецкую к себе. — Юленька, куколка моя, отпустили!       — Куда? — глухо спрашивает русская.       — Как куда? С группой в поездку... — Кацуки вдруг, будто придя в себя, замолкает и медленно поднимает глаза на Юлю. — Я... то есть... — убирает с её плеч руки и нехотя делает шаг назад. — Прости.       — А как же наш проект? — по-детски обиженно интересуется Юля и смотрит в глаза Юри, понимая, что отвести взгляд выше её сил. На Юри нет очков, и ничто не мешает наслаждаться её глубокими карими омутами, в которых Плисецкая неожиданно утопает с головой.       — Я вернусь, — тихо-тихо, почти шёпотом. — К следующей пятнице вернусь, обещаю. Юля, клянусь, я не брошу тебя одну... честно, — Юри громко сглатывает.       А у Плисецкой губы огнём горят, так сильно хочется целоваться, прямо здесь, в школьном коридоре перед кабинетом директора, и плевать, что их могут застать, только бы прижать эту дрянную девчонку, мучившую её уже с месяц во снах и наяву, к ближайшей стене, протиснуть колено между ног и целовать-целовать-целовать, пока из лёгких не выйдет воздух, пока не закружится голова, пока не заболит рот ещё больше, чтоб колени слабели и всё тело горело, чтобы цепляться за одежду непослушными ставшими вдруг деревянными пальцами и идти мелкой дрожью от макушки до пят, всем телом чувствовать, как тогда, когда она целый день провела у Юри, когда они любили друг друга долго, сладко, много и везде, чтобы после этого только чистое удовольствие и истома, и нежность.       — Я верю, — рвется из Плисецкой само по себе, после чего Кацуки оставляет её одну, в этот раз уходя первой.       На всю следующую неделю у Юли пропадает настроение. Она почти не спит, мало ест, много курит и всё время слушает музыку. Все вокруг недоумевают: что случилось с лоснящейся всегда как на показе мод красавицей? Ни с того, ни с сего, она носит крупной вязки большие свитера каких-то невообразимо грязных цветов, перестает краситься, спускается с высоких каблуков на сплошную подошву и ведет себя тише воды, ниже травы. «Никак с Никифоровым поцапалась», — шушукаются за спиной, но Виктор, которого о состоянии Плисецкой начали расспрашивать все, кому не лень, сам в таком же недоумении и понятия не имеет, отчего вдруг светящаяся девочка-картинка походит на маленькую тучку.       А потом наступает четверг, и ровно в 13:26 Плисецкой приходит смс-ка с незнакомого номера: «Куколка, я уже в пути. Скоро буду дома», — и Юля будто расцветает. Одноклассники переглядываются и шепчут, что, кажись, всё ясно, и у Виктора появился соперник. Плисецкая же, перечитывая короткое сообщение снова и снова, от раза к разу улыбается всё сильнее и сильнее, понимая, что ребята в её классе даже понятия не имеют о том, как ошибаются. У Виктора нет и не могло быть соперника, потому что Плисецкая для себя всё уже давно решила.       На следующий день Юри приходит в школу, и между ними с Юлей ничего не меняется, они всё также делают вид, что не знают друг друга, но лишь до того момента, пока не остаются наедине в опустевшем после последнего урока классе.       — Ну что, в библиотеку? — улыбаясь, спрашивает Кацуки.       — Ага.       Девушки сидят рядом, на соседних стульях, соприкасаясь плечами и корпят над учебниками до самого вечера, негромко переговариваясь между собой, потом, собрав вещи, наведываются в ближайшее кофе, ужинают вместе, гуляют по темнеющим длинным питерским улицам, говорят обо всем, что в голову приходит. Плисецкая расспрашивает Юри о поездке, та показывает ей фотки и видео, с восторгом описывает своё путешествие и добавляет в конце:       — ... в следующий раз нужно будет поехать вместе, — даже не замечая оговорки, продолжает: — Ты себе представить не можешь, как это здорово: каждый день новый город! Не спали, конечно, почти всё время, но это того стоило.       Юлька внимательно слушает и, не стесняясь, курит прямо на улице, на виду у людей. Идёт и смеётся, кутается в большущий шарф и впитывает, впитывает всю Кацуки целиком, без остатка, а та даже вроде и не против, всё болтает, болтает и не замечает нежного взгляда, которым одаривают её зелёные глаза.       В субботу Плисецкая зовёт Юри в гости, разумеется, чтобы доделать их общий проект. Родителей дома не оказывается и девчонки почти весь день гоняют балду, смотря какие-то тупые мультики, жуют пиццу, смеются, дурачатся, дерутся подушками и валяют друг друга по полу и, конечно же, за работу даже не берутся, поэтому так и недоделанное задание переносится на воскресенье, и уже Юля заявляется на порог квартиры Кацуки с купленным по дороге тортиком и блестящими счастливыми глазами. Домашка по истории делается на скорую руку, по большому счёту, для галочки, всё остальное время девушки разговаривают взахлёб, не отрываясь друг от друга ни на минуту, надышаться друг другом не могут, но дальше не заходят. А поздно вечером, заведомо отпросив Плисецкую на всю ночь, Кацуки тащит её в бар, где они познакомились, сажает на знакомое место у стойки и уходит к своей группе. Играют ребята до поздней ночи, потом все вместе пьют, привычно ругаясь с ворчливым барменом, и расходятся ближе к трём часам. Юля и Юри бредут знакомой дорожкой, держатся за руки и странно робеют, обе покрываясь неровными красными пятнами, которые списывают на холодную погоду. Дойдя до жилья Кацуки, девчонки не думают ни о чём, кроме сна, засыпают, свернувшись нос к носу калачиком на диване, успев перед этим стащить с себя только тяжёлые куртки и сапоги.       Утром на первый урок они, разумеется, не приходят и на второй, и на третий, и на урок истории, к которому и нужно было готовить этот несчастный проект тоже.       Плисецкая и Кацуки не появляются в школе целый день. Сладко спят до обеда, не торопясь встают, по очереди идут в душ и садятся кушать.       — Знаешь, я даже рада, что всё так получилось, — вдруг говорит Юри, убирая последнюю вымытую тарелку в шкафчик.       — Как так? — вдруг настораживается Плисецкая.       — Ну, то, что мы с тобой не дружим в школе, это к лучшему, — Юри поворачивается лицом к собеседнице, которая вдруг начинает бледнеть.       — Почему? — еле шевелит губами Юля.       — Потому что я не хочу с тобой дружить, — шепчет Кацуки и опускает взгляд на Юлины губы.       У Плисецкой гаснет последняя лампочка в сознании и она подаётся вперёд.       Они целуются нежно и трепетно, растягивая удовольствие, мягко скользя языками вдруг в друга, пробуя на вкус, насыщаясь досыта.       — Я с ума по тебе схожу, — рвано выдыхает Юри, вздрагивая всем телом, обхватывает стройное тело бережными руками. — Господи, боже мой, Юля.       — Юри, — Плисецкая, раскрасневшаяся и прерывисто дышащая, заглядывает в её лицо и чуть ли не умоляет: — Трахни меня.       Кацуки берёт Юлю прямо на кухонном столе, не спеша, стаскивает с любовницы одежду, проводя руками по открывающимся взору участкам мраморно-белого тела, целует плечи, грудь, спускается к животу. Плисецкая цепляется пальцами за край столешницы и утробно постанывает, потому что смысла врать нет, она так соскучилась по этим рукам, губам, языку; молодое дело изнывало от желания уже долгое время, в которое Юля даже не дрочила, а сейчас ласки Юри сыпятся на неё будто из рога изобилия. Юри гладит бёдра, нежно, кончиками пальцев, выводит на внутренней стороне узоры, подхватывает зубами резинку кружевных трусиков, стягивая их вниз. Плисецкая уже вся мокрая, с неё тонкими ручейками стекает, блестит на коже и до безумия манит. Юри закидывает её спиной на стол и, разведя тонкие ножки, наваливается сверху; Юля обнимает Юри за плечи и клюёт мелкими поцелуями по шее, и хрипит, постанывая, потому что низ живота горит и сводит сладкой судорогой, перед глазами потолок плывёт, становясь сплошными звёздочками. Кацуки чувствует горячее дыхание и нетерпеливые дерганья под собой и, быстро облизав собственные пальцы, опускает их к промежности своей девочки. Юля кричит, резко, надрывно; непривычно, как и мягкие пальцы внутри собственного тела.       — Больно? — беспокоится Кацуки.       — Хорошо, — Юля всхлипывает. — Так хорошо, что я сейчас умру.       Юри улыбается и целует её в открытую шею:       — Не позволю. Никогда.       И начинает двигать кистью. Поначалу медленно, не проникая глубоко, вслушиваясь в стоны Плисецкой, потом быстрее, глубже, жёстче, вынимая их полностью и погружая до основания. Юля мечется как в агонии, трясётся, плачет и рвёт горло вскриками.       — Моя маленькая, — шепчет ей на ушко Юри. — Девочка, куколка, моя хорошая, Юлечка, моя, моя, моя...       Плисецкая оставляет красные полосы на смуглой восточной спине и выгибается дугой, потому что так, как сейчас, ей не было даже в первый раз, волшебно, безумно, безгранично, совершенно.       — Юри, Юри, Юри, — сухими, горящими, зацелованными губами.       — Юля.       Мир накрывает белым светом, текущим из освещенного солнцем окна.       Плисецкая вся растворяется в этом свете, пропадает, исчезает, смешивается с ним, отдаётся вся без остатка — и только тёплые руки Юри как единственное напоминание о том, что Юля всё ещё в пределах этой реальности.       Кацуки провожает её вечером домой, нелепо и мило клюёт в щёку и смотрит, как она заходит в подъезд.       На следующий день обеим девушкам приходится писать объяснительные и краснеть перед учителем истории за не сданное вовремя задание.       Они сидят за одной партой, виновато опустив головы вниз и безмолвно соглашаются с отчитывающим их преподавателем, кивая головами, а потом переглядываются и краснеют, незаметно под партой сцепляя свои руки вместе.