In The Cold Light Of Morning

God and his priests and his kings all were waiting all will wait as it goes over.*

      Я стою на пороге гостевой комнаты в доме Давида, нервно кусаю губы и, кажется, почти не дышу. Невыносимая боль сжимает мою грудную клетку — не пошевелиться. Да я и рад умереть прямо здесь, лишь бы не видеть, не чувствовать всего этого дерьма.       Но я вижу то, что не должен был. То, о чем ты не рассказывал. То, что заставляет меня надеяться на сердечный приступ или апокалипсис.       Я вижу, как ты спишь в обнимку с другим.

***

And between heaven and hell as it done sin as it done over and over over.

      Я пришел из ресторана около получаса назад, и за это время Тарьяй не сказал мне ни слова, лишь вскинул руку в знак приветствия и продолжил лежать на кровати, уткнувшись в телефон. Что за хуйня? Это повторяется уже раз третий за неделю. Мне не то, что лениво выяснять, какой бунт организовали тараканы в голове мальчишки сегодня, ведь это снова окажется какая-нибудь незначительная поебень, но уговариваю себя, что он сам разберется и все будет в норме.       Иду на кухню. На столе стоит кастрюлька с картофельным пюре, рыбные котлеты и овощной салат. Я забыл прийти пораньше? Нет. По будням возвращаюсь только в одиннадцать. Да и оставленное горячее — еще горячее. — Агрррх, — раздраженный рык вырывается из горла против воли. Плетусь обратно в комнату. — Ти? — он перестал хаотично пролистывать что-то в смартфоне, но даже не посмотрел на меня. — Что? — Ничего, — его взгляд упирается мне в подбородок, губы кривятся в довольно жалком подобии улыбки. — Пойдем ужинать? — Конечно, — выдыхаю я, а желудок стягивает неприятное предчувствие.       Пока малыш возится с тарелками, пытаюсь обнять его. Он не отстраняется, но заметно напрягается. Что я сделал не так? Мысли в бешеном калейдоскопе сменяют друг друга, наращивая степень отвратительности, — я совершенно не понимаю, что происходит, и отступаю. Плюхаюсь на стул, как будто ничего не случилось, хотя внутри меня буря, которую уже никто не в силах успокоить. — Мама волнуется, что ты давно не заходил, — пытаюсь разрядить обстановку, но, похоже, только усугубляю, потому что Тарьяй замирает на секунду и наконец-то смотрит мне в глаза.       У него удивительный цвет радужки — он меняется от стального серого до почти чернильного. Это — целая вселенная, в которой ты утонешь, взглянув лишь раз. Потеряешься. Вот и я потерялся, но не ищу выход. Мне нравится блуждать в лабиринте чувств, скрываемых различными оттенками. Но не сейчас. Потому что я не вижу радужки — только зрачки, расширенные до предела, в которых плещется страх, боль и какая-то невыразимая тоска. — Что с тобой? — он заметно передергивает плечами и тут же отводит взгляд. — Я… Ничего, — Сандвик встает из-за стола с уже пустой тарелкой. Когда он успел все съесть, если я даже не смог притронуться к еде? — Переночую сегодня дома, хорошо?       Вопрос застает меня врасплох, потому что «домом» мой малыш давно не называл что-то, кроме нашей квартиры. Нашей. Мне хочется отдать ему все, что есть. Достать и подарить все, чего нет. До боли стискиваю зубы, чтобы не вырвалось предательски отчаянное: «разве ты не дома?». — Хорошо. Тебя проводить?       Я стараюсь сдерживаться, но мне трудно. Трудно не сказать что-то очевидно грубое, когда ответом служит тихое «нет».       В коридоре он топчется в нерешительности, уже повернувшись спиной ко мне, спрашивает: — Кто такая Леа? — Просто знакомая. У нас с ней будет фотосессия. Я говорил, — отвечаю поспешно в надежде, что Ти останется, услышав это. Он лишь мычит что-то неопределенное и сбегает в подъезд, захлопывая дверь перед самым моим носом.

cold cold

      Ночь.       Мне нравится именно это время суток, когда все, казалось бы, тривиальные вещи приобретают гротескную значимость. Слова, на которые ты и не обратил бы внимания, насыщаются смыслом, пропитываются и изливаются в голове бесконтрольным потоком, проносясь по кругу, набирая скорость, вес. С каждым витком они затачивают края и то, что было невинной оговоркой, режет, оставляя уродливые кровоточащие раны. Мои мысли устроили настоящий поединок причин, почему Тарьяй ушел и даже не ответил на сообщение, которое я послал пять или шесть выкуренных до фильтра сигарет назад. Он занят. Не занят, просто игнорирует. Пришел и сразу лег спать. Разлюбил. Разрядился телефон. Ти и телефон — страстная парочка. Он бы не допустил этого.       На фоне играет Placebo — не представляю себя без музыки, а еще это отличный способ не пропасть в головной боли, которая уже запустила в меня свои цепкие плети. У меня часто бывают мигрени, и довольно странно, что музыка, обязанная в эти моменты приносить еще большие страдания, является своеобразным маяком, не дающим мне сдохнуть. Прислушиваюсь. Это Battle for The Sun. Как же иронично, сука. Действительно, битва. Действительно, за Солнце. Тарьяй по праву может считаться Солнцем, кажется, всего-лишь отражаю его свет. Я Луна, принимающая все, что ей перепадает, но кто я без него? Безжизненная глыба, медленно дрейфующая в вечно подвешенном состоянии. Наверное, так не должно быть, но похер, ведь я сам возвел Сандвика в этот ранг.       Отчаяние не сулит ничего хорошего, стоит отвлечься. Обычно, если у меня бессонница, смотрю на звезды, но сегодня света от уличных фонарей и витрин так много, что ни черта не видно. Ебучее световое загрязнение. Я озабочен этим, правда, хотя Ти хохотал, чтобы я не строил из себя умника, когда пытался поделиться с ним. Его не волнуют многие вещи, которые на самом деле трогают меня. Так бывает.       Просыпаюсь от звука пришедшего смс. Я не помню, как дошел до кровати, не понимаю, сколько спал. С трудом разлепив глаза, читаю: «Извини, уснул, как пришел. Напишу после школы. Люблю» Это Тарьяй. Мне хочется столько спросить у него, столько сказать. Во мне продолжают кружиться сомнения, но я хочу верить ему, поэтому отправляю простое «люблю» в ответ. До будильника еще час, только спать уже невозможно, потому что вместе со мной просыпаются и ночные демоны. Черт.       Но мне повезло: утро проходит заторможено, как будто плыву сквозь что-то вязкое. Лучше так, чем спотыкаться о каждую дерьмовую мысль. Минуты текут так же медленно. Похоже, мне позволено не опоздать сегодня в Ett Bord. Натягиваю кепку как можно ниже на глаза, в наушниках уже орет что-то, что не могу признать, выхожу на улицу. Январский воздух — еще немного морозный, попадая в легкие, ловко снимает мое оцепенение, позволяя вдохнуть полной грудью, где поселяется уверенность, что все будет хорошо, когда напишет Тарьяй.