you will be mine

В помпезно украшенные императорские покои чрез неплотные шторы проскальзывают золотые лучи предзакатного солнца. Неподалеку от высокого окна прорисовывается обездвиженный силуэт миниатюрного Хосока, свинцовые веки которого устало прикрыты, а на безвольно опущенных руках с силой сжимаются бледные кулаки. Непрерывные потоки напряжения распространяются внутри него, медленно убивая, и неспроста – в настоящий момент его горячо любимая, но крайне болезненная и слабая здоровьем супруга в дальней комнате для рожениц производит на свет очередное дитя. Двум предыдущим девочкам, к несчастью, не суждено было прожить сколько-нибудь долго, и они, не успев познать красоту окружающего мира, скончались в раннем детстве. Со смертью Ёнхёна и детей, а также с момента вступления на престол, Хосок переживает глубинные трансформации – былая веселость и беззаботность сменяются рациональностью и дальновидностью; дни напролет новый государь проводит в кабинете для тайных переговоров, в доверительной обстановке обсуждая проект реформ, призванных перекроить государственный строй. Придерживающийся либеральных взглядов император замышляет, по убеждению родовитой аристократии и прочих консервативных элементов, чересчур радикальные преобразования, что подорвут позиции старой знати, мертвой хваткой вцепившейся за свои права и привилегии. Оппозиция Его Величества высока, что не может не порождать тревогу. На этом фоне не редкостью становится участие в консультациях Чонгука, навещающего время от времени родные просторы. Один вид его заметно возмужавшей фигуры и угрожающе сведенных черных бровей на неестественно бледном лице внушают в реакционеров благоговейный трепет; в его присутствии они не смеют пикнуть что-либо против. Стоит ли говорить, что за могучей спиной Чонгука его натуру хулят, на чем свет стоит, и изобретают хитроумные способы отстранения от дел этого кровного врага аристократии. Брат императора, конечно, как нельзя лучше осведомлен о злодейских планах против собственной персоны, а потому не брезгует масштабными «чистками», что сами по себе есть меры довольно результативные. Однако Чонгук является все-таки человеком, а не Творцом Всевидящим, и, разумеется, не в его силах искоренить соперников полностью, так же как и раскусить их закулисные связи с соседним государством, давно зарившимся на ресурсы Ломмарра. Цели недоброжелателей примитивно просты – вынудить короля враждебной страны направить войско на неокрепшее государство и развязать беспощадную войну, воспрепятствовав, тем самым, появлению на карте нового полноценного государства «Ломмарр»; в идеале, оно должно лишиться независимости, вновь раскрошиться на конфликтующие княжества и окончить дни свои, став составной частью государства-агрессора. При этом ставка делается на том, что Ким Ен А определит Чонгука во главе недостаточно хорошо подготовленной армии Ломмарра, который либо очутится в плену чужаков, либо падёт в неравном бою, храбро отстаивая честь и достоинство страны, и под именем непреклонного борца за свободу навсегда останется в исторической памяти… – Ваше Величество, позвольте поздравить Вас, – раздается после тихого постукивания в дверь, в которую просовывается неуклюжая прислуга, – высшие силы даровали нам долгожданного наследника, – окрыленный Хосок резко оборачивается, подлетает к порогу, где топчется девушка, которая вещает, что новорожденный и родильница пребывают в добром здравии и им ничего не угрожает. Теперь, если боги смилуются и великодушно оставят мальчика в живых, главная головная боль правителя останется в прошлом, и он сосредоточит основное внимание на переустройстве государства. Действительно, после рождения наследного принца созыв советов в разы учащается, а дискуссии между спорящими сторонами становятся острее, и вскоре выясняется, что участники не достигнут согласия, если не будет проведено голосование. Однако, на удивление Хосока, его брат перестает светиться на заседаниях, а на отправленное в Ломмарр письмо с приглашением поучаствовать в решающем собрании ответа не поступает. Обеспокоенный Хосок всячески оттягивает момент, точно зная, что без Чонгука его попытки реорганизации обречены на провал, поскольку значительная часть советников выступит против; присутствие Чонгука упростит ситуацию и облегчит процесс по известным причинам – кто ж в здравом уме дерзнет возразить суровому устроителю «чисток»? Дни летят, словно сорванные осенним ветром листья, волнение внутри Хосока возрастает в геометрической прогрессии, но вот все встает на свои места – он держит в руках лаконичное послание, каждая строчка которого пронизана отчаянием и мольбой о помощи – не сегодня-завтра вражеские силы вторгнутся в пределы Ломмарра, войско которого далеко не совершенно – оно разрозненно, по большей части недисциплинированно и не умеет подчиняться единому командованию. Император, не медля ни минуты, созывает чрезвычайный совет, где наспех составляется указ о всеобщей мобилизации, после чего царапает ответ, в котором успокаивает Ломмарр, заверяя, что непобедимая армия Катао экстренно приводится в боевое состояние.

***

Ни на кого Чонгук не был так рассержен и зол, как на солдат-болванов, не владеющих навыками повиновения – изо дня в день, как только слаженно работающие разведывательные силы доносят вести о грядущей войне, юноша теряет все свое время, дабы слепить из молодых (и не очень) людей подобие единого войска. Серьезное препятствие на данном пути представляет то, что, кроме объективно присущих воинам недостатков, в их армейских головушках не укладывается, почему они обязаны слушаться иностранца, который младше некоторых из них, хотя он и является законным супругом будущего правителя и получает официальное назначение на свой пост. День за днем, однако, авторитет Чонгука (благодаря его кропотливому труду) понемногу утверждается, укрепляясь, и формируется войско с высоким боевым духом. Помимо прочего, как никогда усиливается умелая пропаганда, проповедующая родственность и нерушимые узы между народами Ломмарра; на основе различных диалектов ведется разработка универсального языка, что призван разрушить границы между княжествами; синтезируются элементы культуры – в общем, делается все возможное с целью сплотить разные слои населения перед лицом грозной опасности. …Убитый печальными новостями, словно снежный ком навалившихся, понурый Тэхен не находит сил ни учиться, ни проделывать что-либо еще – лишь горько, навзрыд плачет, утыкаясь в темноте ночи в плечо Чонгука и размазывая по его шелковой пижаме слезы, струящиеся градовым потоком. Тэхен двумя руками цепляется за его открытую шею, оплетая ее, словно Чонгук – единственное, что осталось у Тэхена; то, что нельзя отпускать ни под каким предлогом. Его гложет чудовищное предчувствие, будто Чонгук не возвратится с поля брани, одна мысль о чем леденит сознание и заставляет все пружины внутри болезненно сжаться. – Не отпущу, не отпущу, не отпущу… – как мантра; Тэхен омывает чистыми бриллиантами шелковую ткань на ритмично вздымающейся груди, дышит рвано, испытывая нехватку кислорода. Некогда светящиеся глаза с уникальной красоты разрезом за пару дней превращаются в покрасневшие, уставшие, вялые очи, которые рассекает боль от немыслимого количества выплаканного. Тэхен, переживший междоусобную рознь, во время которой ему казалось, будто в нем не останется более влаги, поскольку рыдал он каждый день и подолгу, возлагал наивные надежды на то, что впредь беды обойдут стороной его многострадальное государство. Несоответствие желаемого и действительного зароняет в душе зерна безбрежной тревоги. – Я вернусь, Тэхен-и, обязательно, ты ведь знаешь, – Чонгуку ничего не остается, кроме как оперировать стандартными фразами, ибо что бы он ни смолвил, Тэхен откажется верить и продолжит сотрясаться от слез. Чонгук зарывается носом в светлую, пропахшую свежими цветами, макушку, и впутывает одну ладонь в мягкие волосы, перебирая; другой гладит по затылку и ниже, куда дотянется, пока неутешный Тэхен покоится на нем, звучно всхлипывая и шмыгая носом. – Ну же, иди ко мне… – полушепотом подзывает Чонгук, а стихнувший Тэхен робко поднимает заплаканное, разрумянившееся лицо, подвигаясь ближе, когда на его полыхающие щеки ложатся широкие ладони, большие пальцы на которых сметают поблескивающие, точно хрусталь, слезинки. Полумрак комнаты озарен серебристым светом полной луны, Чонгук рассматривает детское лицо с ровной матовой кожей в своих руках, и не может не потянуть уголки губ наверх – Тэхен столь беспомощен, мелко дрожит и смотрит просяще, словно чего-то ждет. Чонгук вытягивается вверх по изголовью, принимая сидячее положение, Тэхен тоже переменяет позицию, бедрами зажимая и упираясь в чужие бока; кладет ладони на чонгуковы плечи и склоняется к лицу напротив. Тело ломит от покалывающего жара, голова плавится, и Тэхен думает, что в комнате стоит несусветная духота, но на самом деле попросту разгорячился от обилия слез. – Ах, погоди, Чонгук-и, невыносимо, – он выдыхает протяжно, чувствуя, как капельки пота скапливаются на его висках, и поспешно высвобождает трясущимися пальцами крупные жемчужные пуговицы из петель, чем несказанно радует испытующий взор Чонгука. Он отрывает спину от подушки, и ему становится не по себе от того, насколько желанным и возбуждающим предстает перед ним Тэхен; Чонгук расстегивает ночную рубашку на себе, непрерывно следя, как падающий от луны свет разбрасывает сияющие серебряные лучи на обнаженный тэхенов торс. Когда Чонгук откидывает на другую половину обширной кровати лишнюю ткань, Тэхен простирает к нему руки, выводит ими узоры на оголенной груди и потирает темно-коричневые соски. Ему по-прежнему чудится, будто воздух раскален до предела, дышит ускоренно и через рот, ибо заложенный нос отказывается втягивать кислород. Чонгук смыкает руки кольцом вокруг тэхеновой талии, утягивает его на себя и касается влажных губ с привкусом соленых слёз. Вытащив кончик языка, Чонгук последовательно ловит частички воды попеременно то с нижней, то с верхней губы, а затем сразу проталкивается им в приоткрытый рот, жадно сплетаясь с тэхеновым горячим языком, проваливаясь в глубокий затяжной поцелуй. Они предпочитают заниматься любовью медленно, продлевая упоительные мгновения; словно бы длинный ковш для меда окунают в деревянную бочку и, вытягивая, наблюдают, как клейкая жидкость стекает обратно. Чонгуку нравится очарованно рассматривать, как усиленно сужается и вновь расширяется чуть лоснящееся от смазки отверстие, как его набухшая плоть, истекающая естественным и искусственным смазочным веществом, понемногу исчезает, начиная с раскрытой головки. Как плотные стенки обволакивают ее, как, вспотевшими ладонями раздвигая ягодицы в стороны, Чонгук проникает наполовину, как Тэхен даётся при этом назад. Это непередаваемо, когда Чонгук погружается на весь размер, имея возможность прочувствовать неизменную тесноту и жар, набирает обороты, двигая бедрами в такт их с Тэхеном учащенному дыханию. Тэхен действительно сходит с ума от рук, что не спеша перемещаются с его ребер к гладким бедрам, внутренняя поверхность которых сплошь усеяна расцветающими каждую ночь с новой силой отметинами цвета спелой сливы. Тэхен теряет голову, когда, вцепившись, ладони Чонгука производят скольжения вверх-вниз, когда, собирая кожу в небольшие складки, они сдавливают ее до чернильно-лиловых пятен. Затаив дыхание, Тэхен явственно ощущает сочащуюся головку подле напряженно сжимающегося входа; гулко сглотнув, Тэхен выстанывает на выдохе низкую ноту в унисон с высокой Чонгука, в то время как на губах обоих оседает недавний сочный поцелуй. Затвердевающий орган осторожно толкается вглубь, порождая приток неконтролируемых ощущений, что пускают свои корни от макушки до пят, и Тэхену кричать хочется громко-громко, когда тело невольно подкидывает, когда оно перестает слушаться, выбрасывая тягучие стоны, когда перед глазами лопаются разноцветные круги, когда крупные судороги, в конце концов, прошивают насквозь.

***

Чимин пробуждается из-за пребывания в непривычно удобной позе – обычно он просыпается потому, что, согнувшись в три погибели на жесткой неуютной кровати, к утру его пронимает жуткая ломота, а затекшая спина будто вот-вот отвалится. Сейчас же он обладает уникальной возможностью распластаться морской звездой по поверхности без каких-либо ограничений. Спросонья растерянно оглянувшись по сторонам и не обнаружив Юнги в комнате и постели, Чимин оккупирует добрую ее часть, упиваясь долгожданной свободой действий – наконец-то он может беззастенчиво раскинуть конечности и впервые за долгое время не испытывать ноющую боль после пробуждения. Нежась в хрустящих простынях, Чимин предается утренним раздумьям о своей стремительно изменяющейся жизни и взаимоотношениях с Юнги, который, собственно, и служит катализатором трансформаций. После произошедшего между ними эксцесса приструнившийся дипломат не распускает рук, демонстрирует чудеса железной выдержки и окружает пострадавшего всесторонней заботой, словно бы укрывает гигантским одеялом. Главной заслугой себе Чимин ставит то, что заставил Юнги переживать терзания совести, раскаяться и, как апофеоз, извиниться – в первое время между молодыми людьми, правда, сохранялись достаточно натянутые и прохладные отношения, но вскоре Чимин начинает оттаивать; однако проходит длительный промежуток времени, прежде чем он принимает предложение Юнги делить с ним ложе. И дело не в том, что последний одержим идеей фикс – завладеть, окончательно и бесповоротно, привлекательным телом, нет – попросту располагает сведениями относительно условий проживания прислуги и имеет в виду лишь облегчение чужой участи. Юнги неминуемо отвоевывает доверие обратно, перерождаясь, что подмечает не только Чимин, но и придворное окружение, медленно, но верно превращаясь в другого человека – отзывчивого и неравнодушного, умеющего слушать и слышать, а также признавать, если в том есть нужда, свою неправоту. Более того, с известием о предстоящей войне и о предводительстве Чонгука (и содействии со стороны Катао), устоявшаяся точка зрения Юнги на принца тоже не остается неизменной – как-то в беседе дипломат обмолвился, что если армия Ломмарра выйдет победителем, то авторитет будущего соправителя резко повысится в его глазах. Поразительные метаморфозы переходят все границы, когда однажды Юнги, прямо посередине продолжительных дебатов на военную тему, вошедших в милую привычку, собирает волю в бледный кулак (он долго не решался на это) и на выдохе выпаливает: – Чимин, как ты смотришь на то, чтобы вернуться к прошлой жизни? – сказать, что Юнги нервничает и откровенно страшится услышать судьбоносный ответ – не сказать ничего. Да, он имеет ничем не ограниченное право выпустить пташку-прислугу из душной клетки неволи (к тому же, обговорил сей аспект с Чонгуком, который дал согласие), но как же сердце, прочно привязавшееся к русоволосому мальчишке-слуге с едва приметными веснушками? Встрепенувшись, оторопевший Чимин отрывается от широкой спинки стула, устраивая локти на коленях и сцепляя руки в замок, исподлобья поглядывая на неспокойного Юнги, вид которого свидетельствует о том, что внутри него, похоже, разражается мощнейшая песчаная буря. Он лихорадочно постукивает подушечками пальцев по богато обшитой ручке кресла и устремляет на Чимина полный надежд и чаяний взор. Чимин не часто всерьез задумывается над вопросом потенциального возвращения в родные края – Чонгук вселил полную безнадежность, но теперь, когда связи с ним позади, на задворках сознания изредка мерцает, словно одинокая звезда на темно-синем небе, подобная мысль, не задерживающаяся, однако, надолго. Навряд ли кто-то ждет его дома – он рано лишился отца и матери, оставшись на попечении зажиточной бабушки и толпы нянек – скорее всего, ее уже нет в живых, ибо, сколько Чимин помнил, женщина постоянно страдала от каких-то непрекращающихся недугов. Наспех конструируя возможный исход, Чимин ясно осознает, что единственно приемлемый вариант – заново поступить в университет – никуда не годится. Во-первых, время безвозвратно упущено, во-вторых, дорогое удовольствие некому оплачивать – вероятно, наследство уже четко распределено между несметным количеством его братьев и сестер, а Чимина, наверняка числящегося потерянным навеки, не включили в список претендующих. Но подобные мысли призваны служить лишь ширмой, что тщательно скрывает первопричину преимущественного нежелания вернуться. Принявший окончательное решение Чимин уверенно встает, его прехорошее лицо украшает таинственная полуулыбка, он выдерживает стойкий зрительный контакт и неспешно обходит кресло, в котором восседает успевший накрутить себя Юнги; Чимин останавливается позади, не торопясь укладывая мягкие ладони на вздрогнувшие плечи. – Никуда мне от вас не деться, мой господин, – Чимин изрекает совсем негромко, нагибаясь к белоснежной коже щеки, жмуря глаза-бусинки от вмиг разнесшегося по телу удовольствия, стоит ему почувствовать на своих ладонях чуть шероховатые руки дипломата. – Спасибо тебе… – к общей неожиданности судорожно вытягивает Юнги, невесомо целуемый после в светлую макушку. Чимин не подозревает, что его неловкое, по-детски невинное действо расходится по телу Юнги чем-то потрясающе теплым.

***

Учение и иные повседневные занятия не идут в голову наследному принцу, поскольку с начала военных действий минует порядочный срок, все обитатели дворца (в особенности удрученный Тэхен) ожидают добрых вестей с мест сражений, но вместо них угрюмые гонцы доставляют малоутешительные сведения о поражениях первого этапа. Также становится известно о внушительном числе пленных, на фоне чего Тэхен ударяется в дебри традиционной религии и сутки напролет заклинает затейливые фигурки из дерева, в которых, по поверьям, заключены души предков, оказать помощь ломмаррской армии. Повергаясь ниц перед безгласными статуэтками, верующий в их безграничную силу Тэхен, судорожно проглатывая безостановочно скатывающиеся слезинки, на родном языке, звучание которого отзывается шелестом молодой листвы, нашептывает заученные формулы, взывая к непознанным силам. С особым рвением он молит о снисхождении к Чонгуку, образ которого неизменно маячит перед затуманенными глазами. Облаченный в неуязвимые латные доспехи, что отливали зеркальным светом в лучах утреннего солнца, Чонгук твердо восседал на крепкой породистой лошади, до последнего сквозь узкую прорезь для глаз смотря на бесцветное лицо Тэхена, еле подавляющего рыдания, что рвались наружу. Тэхен всматривался в непроглядную глубину черных глаз, пытаясь разгадать, какую силу внутри невозмутимого на вид рыцаря принимает сильнейший душевный шторм. Чонгук ни капли не боялся за себя (разве что совсем чуть-чуть), опасаясь за Тэхена, которого в случае неблагоприятного исхода подкосит, ломая, великое горе; словно могучий ветер, навзничь опрокидывающий ствол дерева, с корнями выдергивая его. В последнюю ночь перед отъездом Чонгука он повсюду, на любом малейшем участке горящего тэхенова тела оставляет будто под кожу въедающиеся пурпурные метки, страстно шепча в глухую тишь, что они обязательно заживут к его прибытию. В последнюю ночь перед отъездом Чонгук чутко улавливает беспокойное дыхание и оглушающие стоны и мужественно сносит удушье стальной цепи из длинных тэхеновых рук на своей взмокшей шее, пока заполняет Тэхена собой. В последнюю ночь перед отъездом Тэхен с жадностью внимает и поглощает обрывистые выражения и клятвенные заверения, которые теряются между ровными тонкими ключицами. …Ким Ен А в спешке заключает союзные договоры со странами-соседями, заинтересованными в ослаблении и разгроме нападающей на Ломмарр стороны, более того, на авансцену выдвигается наводящее страх и ужас войско Катао – объединив таким образом усилия, сообщники настраиваются на безоговорочную победу. Они, к слову, нацелены действовать не только непосредственно военными методами – как известно, искушенные представители военной дипломатии также способны сыграть значительную роль, сея в неприятельском лагере семена раздоров и умело плетя, словно паутину, крепкие нити интриг. Эффективность избранных приемов не замедлила сказаться – в Ломмарр один за другим являются уже вовсе не хмурые посланники с отрадными вестями за пазухой, в связи с чем в столице со скоростью света распространяются обоснованные слухи о скором завершении разорительной бойни, что разрушает нормальное течение жизни. Однако обезумевший Тэхен не подвергся вспышке экзальтированных настроений, сходя с ума в своей одинокой запертой комнате, отрекаясь от обучения и контактов с внешним миром – ни одна строчка на потрепанной желтой бумаге не возвещает о самом драгоценном в его жизни, что повергает юношу в крайне угнетенное состояние. Пропитанные тэхеновыми прозрачными слезами и невыразимой болью письма, нацарапанные трясущимися пальцами во тьме, освещенной тусклым светом догорающих вытянутых свеч, остаются без ответа. Исхудавший, с мертвенно-бледным, осунувшимся лицом, ввалившимися глазами и впалыми щеками, едва переставляющий ноги, Тэхен походит более на живого покойника, который изредка выбирается в человеческое общество, дабы распугать людей вокруг устрашающей наружностью. Неизвестно, каким чудом он доживает до памятного дня, когда последняя, наиболее кровопролитная битва оканчивается грандиозным триумфом союзников, знаменуя долгожданный мир – народ Ломмарра вздыхает с облегчением, чествуя и восхваляя храбрых воинов, как вернувшихся, так и сложивших головы за независимое развитие страны. Тэхен сквозь плотную пелену слез не видит массовых гуляний, устроенных невдалеке от королевского дворца, не слышит громогласного говора и развеселого пения, отзвуки чего просачиваются сквозь заостренные кверху витражные окна, утыкаясь в окропленную слезами подушку Чонгука, мысленно воссоздавая запах его теплой кожи. Все эти месяцы, полные драматизма, Тэхен не подпускает к себе никого, не раскрывает дверь, высовываясь из спальни лишь в случаях крайней нужды. И сейчас, уложив лоб на сгиб локтя и пальцами цепляясь за подушку как за якорь спасения, он держит в невероятном напряжении мать, которая прислушивается к мертвой тишине за замочной скважиной – занятая установлением выгодных военно-экономических связей и направляющая свои порывы на военную сферу, она совершенно перестала уделять сыну необходимое внимание; теперь ее обливающееся кровью сердце подсказывает, что Тэхен находится в незавидном положении. – Тэхен-и… – доносится до слуха обессиленного принца – уже позабытый, сдавленный голос матери заставляет его крупно содрогнуться и подскочить с места, а отвыкшее от резких движений тело отзывается на это прожигающей болью. Первое, что зрит Тэхен, стерев преграду между собой и людским окружением – перепуганные, округлившиеся от шока глаза матери, носящиеся туда-сюда суетливые слуги и горделивые придворные, изредка смеряющие безнадежным взглядом истощенного наследника. Неустойчивый и готовый рухнуть в следующий миг Тэхен, перед расплывчатым взором которого все благополучно плывет, падает в своевременно протянутые родные руки, ощущая материнские пальцы, плавно поглаживающие по голове. – Он жив, Тэхен-и, жив, только очень, очень слаб сейчас, – давится неконтролируемыми слезами Ким Ен А, отвечая на немой вопрос сына и до глубины души поражаясь происшедшим с ним переменам. Она осторожно присаживается на край смятой кровати, прижимая опустошенного Тэхена к теплой груди. Лимит влаги в его глазах исчерпан, и впервые за долгое время на его пасмурном лице прорезается жалкое подобие слабой улыбки. …А через пару дней Тэхену, который начинает понемногу возвращаться к обычной жизни, позволяют навестить супруга, также идущего на поправку. На подкашивающихся ногах, в сопровождении прислуги, которая аккуратно придерживает Тэхена, он семенит к заветной двери, скупо благодарит девушку за помощь и просит ее подождать снаружи – та покорно кланяется, запуская Тэхена с крупной свечой в руке в почти что кромешную темноту. Блекло освещаемое небольшое пространство страшит Тэхена, который, невольно вздрогнув из-за скрипа прикрывающейся двери, на цыпочках ступает к одноместной кровати. Тэхену думается, что здесь даже сделать вдох непросто. Подсвечивая иссушенное чонгуково лицо с тяжело прикрытыми веками, пушистые ресницы на которых еле-еле подрагивают, Тэхен едва не роняет на пол источник света – прежде исполненное аристократизма лицо теперь не узнать – то тут, то там затягиваются рубцы, что производят неизгладимое впечатление только в первые секунды внезапного удивления. Затем до все еще помутненного сознания доходит, что Чонгук жив, и полосы шрамов стремительно отступают на последний план – восхитительной красоты принц с молочной кожей без единого изъяна или увечный воин, защитивший интересы чужого государства, без разницы – Тэхен любит его по-прежнему сильно. Отставив подсвечник на деревянную полку, он садится подле кровати, подвигаясь ближе и перебрасывая руку через ровно вздымающуюся грудь, и там же его голова находит уютное, лучшее в мире пристанище. – Любимый… это ты… – невнятно бормочет, сипя, Чонгук, ладонями растирая слипшиеся глаза, – как же я скучал… – Тэхен взметает голову, прикладывая палец к подрагивающим губам, однако Чонгук тут же берется разгибать костлявые пальчики возле своих уст, прерывисто зацеловывая будто подростковую ладошку, а затем кладет ее на выступ скулы. Как и Тэхен, измотанный Чонгук потерял немало веса и нервных клеток, и теперь им, вместе (что самое главное) предстоит пройти долгий восстановительный период. Их пальцы сплетаются воедино.

***

Косвенным путем Тэхен узнает историю шрамов – посередине войны Чонгук угодил в немилосердный плен, где неизвестно как избежал гибели, отделавшись несколькими узорами на лице и теле, а еще до того, предвидя подобный сценарий, дал строгое указание не сообщать Тэхену о себе никаких новостей. Дело в том, что Тэхен всегда ставил знак равенства между понятиями «плен» и «смерть», а потому, узнай он об этом событии, неясно, как сие известие повлияло бы на него. Пребывание же в неведении подпитывало не угасающий огонек надежды, и каждое новое утро Тэхен кое-как отыскивал силы существовать дальше. А что касается писем, которые он отсылал в приступах отчаяния на протяжении всей войны, то они попросту не достигали адресата – почтовая система, тем более в лихие времена, оставляла желать лучшего. …Сегодняшний день навсегда останется в памяти современников, талантливейшие из которых запечатлеют его в живописных деталях на помеченной водяным знаком качества бумаге – именно на основе данных записей потомки смогут, спустя столетия, смоделировать торжественную церемонию восшествия на престол нового государя и его соправителя. Окрепшая изнутри и упрочившая позиции на международной арене держава (множество проблем в которой еще, однако, предстоит разрешить) вверяется в руки молодых, но мудрых владык, призванных обессмертить имена и деяния свои и своего народа. …На выразительной талии, перехваченной поясом с драгоценными вставками, формируется тесное кольцо рук, а на вздернутое плечо устраивается чужой подбородок – обмякая в настойчивых объятиях, Тэхен счастливо прикрывает глаза, оглаживая чонгуковы ладони своими. Он клонит голову в сторону, давая простор напористым поцелуям в шею, и вплетает тонкие пальцы в густую копну черных волос. В конце столь знаменательного для них дня, когда отблески лавандового заката преломляются сквозь красочный витраж, Тэхен принимает непоколебимое решение – более он не отпустит Чонгука. Опыт показал, что риск непозволительно высок. Ключевым словом для них становится «вместе». До последнего вздоха одного из них. Ибо в один день умирают в сказках. Они же творят историю.