you will be mine

Чимин не вполне понимает, когда именно это началось – поначалу несколько сдержанные разговоры с Юнги постепенно стали носить более открытый и свободный характер, а темы для разговоров превращались во все более обыденные и не стесненные рамками военной сферы, но настоящий апогей всего этого «безумия» (как полагал Чимин) заключался в том, что одним солнечным утром он обнаружил себя… в кровати Юнги. Благо, Чимин отдавал себе отчет в собственных действиях, а потому облегченно выдохнул, вспомнив, что между ними не произошло ничего недозволенного. Просто заболтались. Всякое бывает. В первое время Юнги оставался немногословным и лаконичным, больше занимаясь пристальным разглядыванием копии своего брата, поглощенный абсурднейшими раздумьями в стиле «а что, если?..» Каждый раз, как только на горизонте мелькала сия нелепая мысль, дипломат еле заметно потряхивал из стороны в сторону русой головой, прогоняя наваждение прочь. Однако, как назло, оно не оставляло Юнги в покое ни днем, ни ночью. С одной стороны, его брат не был склонен к увлечению военной тематикой, а познания Чимина в данном вопросе представлялись более чем потрясающими – дипломат неосознанно ловил себя на мысли, что он сам немного учится у столь компетентного юноши, хотя признавать это довольно тяжело, особенно для Юнги, считающего себя едва ли не самым развитым человеком своего времени. В любом другом случае такое обстоятельство стремительно бы выбило самоуверенного дипломата из колеи, заставив его в лучшем случае игнорировать Чимина. Однако молодой человек и так достаточно натерпелся от ворчливого Юнги, который после проведенного совещания постарался умерить свой пыл и сбавить обороты, поскольку терять прибыльную должность при будущем правителе не вписывалось в его планы на жизнь. К тому же, после нравоучительной беседы у дипломата практически отпало желание рассматривать Чимина в качестве пособника коварных планов хитрого Чонгука. Подобное желание уступило место совершенно иному – каким-либо образом сблизиться с собственным слугой, который, в качестве приятного дополнения, оказался крайне интересным собеседником и внимательным слушателем (когда Юнги сам разговорился). Но, с другой стороны, одинокими лунными ночами мучимый бессонницей Юнги, тщетно силясь заснуть, напряженно размышлял о том, что за прошедшее с его последней встречи с братом количество времени последний мог, вероятно, измениться до неузнаваемости, тем более что братья не поддерживали связи друг с другом, соответственно, Юнги пребывал в полном неведении. В болезненную голову упрямо, не предоставляя дипломату шанса заглушить их, влезали мысли о возможности того, что Чимин – действительно его любимый брат, но, через несколько секунд постигая несуразность и детскость своих доводов, Юнги лишь разочарованно выдыхал. …Обычным теплым вечером комната Юнги снова заполняется голосами спорящих о каком-то военном конфликте Чимина и Юнги – когда же оба, что вошло в привычку, вновь не достигают согласия, в помещении повисает раздражающая тишина, и именно тогда дипломат, полный решимости, отваживается на долгожданную исповедь – далее оттягивать момент не представляется возможным, иначе психика Юнги окончательно затрещит по швам. Дипломат щурит глаза и обдумывает, как лучше приступить к столь значимому для него монологу – и, замечая, что Чимин смотрит на него с любопытным ожиданием, словно на интуитивном уровне подозревает о намерении Юнги поведать ему, скромному слуге, нечто важное и сокровенное, начинает: – Знакомо ли тебе необычное ощущение, будто человек, которого ты видишь ежедневно, когда-то являлся неотъемлемой, лучшей частью твоей жизни, а затем полностью исчез из поля зрения и теперь тебе кажется, словно он снова маячит перед тобой изо дня в день? – голос дипломата чуть различимо дрожит, а Чимин напрягается всем телом – таким Юнги не видел никто – почти не моргающим, сводящим густые брови вместе, так, что длинная полоска морщинки тут же пролегает по ширине белоснежного лба, пытающимся придать голосу каплю уверенности, в то время как в нем отчетливо проскальзывают нотки нервозности. Еще бы – Юнги и не вспомнит, когда в последний раз раскрывался перед кем-то так, как перед Чимином, а этот процесс, между прочим, весьма сложный по своей природе. Чимин сохраняет покорное молчание, дожидаясь, пока Юнги, приведя в порядок дыхание и мысли, продолжит. Дипломат берет себя в руки и уже куда более спокойным и сдержанным тоном делится личным: – Когда-то у меня был брат. Почему я употребляю именно эти слова? Нет, он не умер, по крайней мере, я искренне надеюсь на это. Мне было пять лет, когда он появился на свет – в столь юном возрасте, как известно, в неокрепшие умы отпрысков более-менее обеспеченных семей вовсю вколачивают знания из разных областей человеческой жизни, а тягу к новому я испытывал всегда, сколько себя помню. Так вот, этот беспрерывно кричащий сверток в первое время порядком выводил меня из себя – наш дом был не настолько большим, чтобы я мог куда-нибудь спрятаться и продолжать любимые занятия. Ненависть к брату, – Юнги коротко усмехается, задаваясь риторическим вопросом, – такое же нормальное и естественное явление, как и возникающая впоследствии любовь к нему? Чимин судорожно ведет бровью – он ожидал услышать что угодно, но никак не откровения Юнги по поводу братской любви. Однако не успевает прислуга как следует удивиться, как дипломат поражает его новой порцией информации: – Нет, Чимин, это не тот сорт любви, о которой ты мог подумать. Мы росли, взрослели, изменялись вместе, проводя друг с другом немыслимое количество времени – и мы, конечно, ужасно пугались новых чувств, отчаянно убеждали себя, что это неправильно и вообще отец часто поговаривал о моей скорой женитьбе на состоятельной аристократке, что в то время виделось единственным спасительным якорем. Казалось, что по-другому быть не может – ведь только таким способом возможно поправить наше неожиданно пошатнувшееся материальное положение. Однако около восьми лет назад разразилась междоусобная бойня, и брат, не получивший должного образования в отличие от меня, отправился на поиски лучшей доли в иную страну. А меня буквально спас случай – тогда во дворце Ломмарра подыскивали наставников и преподавателей для Тэхена, поскольку Ким Ен А была уверена, что Ломмарр одержит победу, а потому усердно подготавливала сына к роли будущего правителя… Юнги обрывает речь, не в силах более переносить шокированный взгляд поблескивающих карих глаз напротив: – Что так поражает тебя в моем рассказе? Любовь к брату или сестре не такие уж редкие случаи, несмотря на то, что они тщательно табуируются нашим обществом. Я не посещал школу, получая образование исключительно на дому, не знал, по сути, других детей, которых нечасто приводили к нам в дом друзья родителей, все детство провел в монотонном штудировании и зазубривании заумных книг и свитков... Чимин неотрывно и слегка настороженно следит за взволнованным Юнги, который, покинув свое кресло, останавливается в нескольких сантиметрах от сидевшего до этого на стуле Чимина, который тоже поспешил встать вслед за господином – как бы он ни был откровенен с собственным слугой, строжайшие правила этикета никто не отменял. – Знаешь, для чего я сообщаю тебе об этом? – Чимин шумно сглатывает подступающий ком, ибо столь опасная близость ощутимо давит, ведь Юнги, по существу, может взбрести в голову невесть что, а Чимин, как слуга, обязан подчиняться любому приказу; поэтому сейчас у него все кружится перед глазами, ибо воздуха с каждым тяжелым вздохом Юнги становится меньше и меньше, будто он самолично поглощает кислород, ничего не оставляя Чимину. – Потому что ты до безумия похож на моего любимого братика. Обескураженный слуга замирает подобно статуе, ощущая прикосновения холодных рук, которые заботливо (Юнги тоже умеет быть таким, что пугает) заводят прядь каштановых волос за ушко, проходятся по бледному лицу, на котором моментально вспыхивает алое пламя румянца, языки которого распространяются на шею и уши, и, наконец, останавливаются на пухлых губах, которые, надо признать, не дают покоя Юнги вот уже сколько времени. – Г-господин, что вы д… Не удается до конца проскулить Чимину, как Юнги, которого знатно ведет от подобного обращения, вонзается своими губами в чиминовы, ибо что вообще себе позволяет этот мальчишка – не у каждой девушки найдутся такие губы, при одном взгляде на которые присущий Юнги здравый смысл напрочь улетучивается. Далее все происходит как в беспроглядном тумане – Чимин все-таки отвечает на поцелуй, даже обхватывает двумя дрожащими руками тонкую шею напротив, тихо постанывает, не помнит, как Юнги укладывает его на широкую кровать, не церемонясь стягивает одежду, нетерпеливо раздевается сам. Единственное, что крепко-накрепко врезается в память – пронзающая тело, ни с чем не сравнимая боль, невнятный шепот и шипение Юнги и, вроде как, пробивающиеся время от времени смутные проблески удовольствия. Чимин, который успел проникнуться к Юнги теплым дружеским чувством, представлял, когда в редкие минуты задумывался над этим, что если однажды их отношения пересекут выстроенную границу, то все произойдет по-другому – увы, Юнги – далеко не романтик, к тому же, давно назревшая жажда и не выходящий из головы образ брата, олицетворением которого являлся Чимин, окончательно помутнили рассудок дипломата… Юнги всецело полагается на всепрощающую натуру Чимина и ходит, точно в воду опущенный – не смеет к нему прикасаться, осторожно заводит беседы, безуспешно пытаясь разговорить, однако извиниться за недавний инцидент не хватает смелости, да и, помимо прочего, гордость изрядно мешает. Чимин не без внутреннего упоения отмечает подавленное состояние раскаивающегося Юнги – что ж, пусть некоторое время понервничает и пострадает – может быть, не исключено, даже снизойдет и попросит прощения. И Чимин, действительно, прощает (не может не), когда Юнги, терзаемый муками совести, в один из вечеров с трудом, но произносит заветные слова и целует, но, в отличие от предыдущего раза, нежно и ласково. Чимину потребуется время, чтобы уяснить одну важную деталь – каким бы грубым ни казался Юнги на первый взгляд, он, несмотря ни на что, способен любить сильно, страстно, отдаваясь без остатка. А Чимин, кажется, растворяется в новой волне своеобразной любви, отпуская на свободу прежние чувства, о которых будет приятно вспомнить в седой старости, не более; а сейчас, в настоящее время, хочется сдаться в сладкий плен Юнги и успокоить его тревожную душу, заняв в сердце место любимого брата. Юнги не сомневается в том, что Чимин превратится в его тень. Важную и незаменимую.

***

Пока Чимин и Юнги переживают превратности судьбы, прокладывая путь друг к другу, Чонгук с Тэхеном постигают все прелести совместной безмятежной жизни. На этом фоне в голову Чонгука иногда заползают «смехотворные нелепицы», как их именует Тэхен, смысл которых заключается в острейшем желании Чонгука прожить жизнь так, как в последние две недели, которые принц по праву считает лучшими из лучших. Особенно сие желание обостряется, когда Чонгук разгорячает себя сладкими винами многолетней выдержки, что слегка озадачивает Тэхена – не пристрастится ли вскоре его благоверный к пагубной привычке, отыскивая в ней эффективный способ сбежать от опостылевшей реальности? Раньше функцию дорогих вин выполняли бесчисленные книги, которые, как известно, прекрасно способствуют выпадению из действительности – но ведь время не стоит на месте, люди взрослеют и меняются, однако Чонгук, как обычно, уверен в себе и убеждает Тэхена в отличном знании рамок, чрез которые нельзя переступать отпрыску императорской фамилии, если он, конечно, не желает лишиться всего и сразу. Больше терпкого вина Чонгука пьянит только до мурашек прекрасный Тэхен, заново расцветший в новых условиях, которого хочется всегда и везде – неважно, прогуливаются ли они верхом на грациозных лошадях теплым утром, проводят время в вечернем саду, наслаждаясь друг другом, а также пением голосистых птичек, завтракают, обедают или ужинают – Чонгуку катастрофически мало. Тэхен шутливо нарекает его «ненасытным», что, в принципе, шуткой вовсе не является, поскольку дела обстоят именно так. Впрочем, Тэхен и не думает сопротивляться искушению и не против подобной активности – чрезмерно большое удовольствие оно приносит, чтобы отрекаться от него. Правда, несмотря на их близость, укрепляющуюся с каждым днем, Тэхен по-прежнему не позволяет Чонгуку проникать в помещение, где располагается ванная, когда Тэхен нежится в ней, то ли специально дразня Чонгука, то ли не подозревая, сколь хмелящее воздействие оказывает сей сладостный запрет на воспаленное воображение принца. Не удивительно, что однажды еле сдерживающий себя Чонгук попросту игнорирует табу, и, чутко прислушиваясь к шорохам за неплотной дверью, мысленно представляя, как Тэхен медленно стягивает с себя каждую деталь гардероба, неслышно приотворяет дверь некоторое время спустя. Жадно вбирая в легкие распространившийся по комнате аромат сандала, Чонгук теряется в нем, а также в высоко поднявшихся парах от воды, чувствуя, как сильнейший афродизиак обволакивает каждую клетку тела. Принц на цыпочках пробирается к отделанной золотом ванне, в то время как Тэхен, ничего не подозревая, откинув голову на бортик и блаженно прикрыв веки, смакует момент. Чонгук опускается рядом на колени, тянет руки к воде и, заприметив, как Тэхен лениво приоткрывает глаза, не дает ему возможности что-либо сказать, придвигаясь ближе и накрывая его губы своими, благо запрокинутая голова Тэхена существенно упрощает задачу. Тем временем левая рука Чонгука, подхватившая один из плавающих на поверхности лепестков, неспешно водит вдоль по разгоряченной коже, спускаясь вниз – Тэхен издает приглушенный полустон в поцелуй, забывая о существующем для Чонгука запрете. Вторая рука обхватывает член, на что Тэхен, прервав поцелуй, громко шипит и тут же протяжно выдыхает – это выше его сил. Чонгук еще несколько секунд испытывает терпение старшего, наслаждаясь его крупной дрожью, но, завидев поблизости фарфоровый узорчатый кувшин, доверху наполненный молоком с небольшим количеством меда, хищнически улыбается, ненадолго отстраняясь от недоумевающего Тэхена и немного спуская воду. Чонгук возвращается на исходные позиции, прося Тэхена приподняться и, благодаря тому, что воды стало несколько меньше, имеет возможность лицезреть, как прямо перед его глазами возникает стройный силуэт спины – Чонгук увлажняет языком вмиг пересохшие губы и протягивает обе руки к кувшину, который пока что довольно тяжел от обилия молока в нем. Завороженно следя, как тонкие струи неторопливо скатываются с нежной кожи, Чонгук выливает некоторое количество довольно вязкой жидкости на собственные ладони, ставит кувшин на место, принимаясь растирать соблазнительную спинку, норовя добраться до подтянутых ягодиц. Загнанное дыхание Тэхена побуждает Чонгука постепенно перейти от невесомых и плавных движений к чуть более интенсивным – подрагивающими пальцами Чонгук сжимает скользкую кожу, заставляя всхлипывающего Тэхена прогнуться, соединяя лопатки. Чонгуку неимоверно хочется, наконец, избавить себя от удушающей одежды и взять Тэхена, мокрого и горячего, прямо здесь и сейчас, однако он скрипя зубами тормозит разгул собственной фантазии, решаясь дотерпеть до спальни. …Тэхен стонет, не стесняясь, раскрывая способности своего низкого голоса, тягучего, словно карамель – навряд ли в их комнате в королевском дворце, куда они на днях, к разочарованию обоих, обязаны вернуться, удастся так же громко выражать весь спектр переживаемых эмоций. Несколько счастливых минут с любимым человеком, во время которых удается дойти до полубессознательного состояния, хочется воспроизводить снова и снова. И пусть опыта у юных принцев пока не так много, как хотелось бы, но ведь впереди – целая жизнь, полная самых разных впечатлений и ярких событий.

***

Тэхен обязательно проявит ту мудрость, что заложена в нем природой и усилиями наставников; Чонгук же поддержит все его начинания и поможет найти правильное решение в сложнейших вопросах управления государством, которое благодаря им превратится в сильное и процветающее. А еще они непременно войдут в историю как разрушители стереотипов об исключительной прагматичности и фиктивности династических браков, своей любовью длиною в жизнь убедительно доказав обратное.