Обмани меня

      Говорят, что осуждающих на смерть совесть не мучает. Что их глаза, направленные на убийцу, только и ждут окончания этого фарса, создаваемого только для одного человека — преступника. Остальные — лишь вынужденные свидетели разворачивающегося театра. Смеющиеся маски, спрятавшие под улыбкой горестный вздох опущенных губ, слезы, в составе которых обжигающая ненависть. На самом деле смертная казнь была бы гораздо более эффективным средством борьбы с преступностью, если б она применялась до преступления. А по факту — смерть за смерть, и ничего более. Упакованные листы с доказательствами в папку с бантиком и услужливая улыбка двух противоборствующих сторон. Вежливость на грани насилия. У Чонгука — молодого прокурора — есть собственный ритуал после каждого заседания — сидеть в опустевшем зале суда на месте осужденного. Он сжимает пальцы на лавке, попадая ногтями точно в чужие лунки. С этой стороны через окна зала в глаза слепит солнце, а дышать тяжело от страха, которым пропитана эта маленькая клетка. Парень опускает взгляд на светлый пол, где видны следы еще не засохшей крови — на нервной почве осужденный мужчина исцарапал себе запястья. Чонгук не испытывал жалости, когда называл свою версию приговора, что была принята и одобрена. Сейчас, сидя на лавке того, кто вскоре должен умереть — становится противно от того человека, что извне. Того, у кого не дрожит голос, когда он смотрит в глаза насильнику, и легкая улыбка играет на губах. Прозвучавшие слова «смертная казнь» кажутся выстрелом в сердце на близком расстоянии, крошащем кости в осколки. Чонгук впивается ногтями, чувствуя, как пальцы сводит судорогой от нагрузки, и медленно выдыхает. Прокуроры не лучше преступников. Только вот первые в отличие от вторых совершают идеальное убийство, личный самосуд, который общество одобряет и поддерживает. Это так смешно, что у выходящего из зала Чонгука дрожат ноги, но, как только он переступает порог, все должно быть окончено. Для того, кто стоит за плечом Фемиды, прикидываясь ее глазами, должно войти в привычку слушать всех своих демонов, у которых связаны руки. Пальцы привычно находят в крайнем кармане рюкзака вишневые сигареты, как только дверь здания открывается, Чонгук поджигает кончик и затягивается. Курение приносит ему удовольствие, необходимую разрядку, и помогает лучше думать. Его личный допинг после унижений в клетке, некая сыворотка лжи, что заставляет вкушать жизнь по новой и наслаждаться ею с чистого листа. На улице по ощущениям под сорок градусов, и, придерживая сигарету губами, Чон стягивает пиджак, перекидывая через руку, пока надевает кожаный рюкзак. Дорогие часы блестят в свете августовского солнца, и нестерпимо хочется, чтобы это пекло наконец закончилось. Чонгук не против подкинуть несколько тысяч долларов на исследования, позволяющие сладкой осени начинаться немного раньше. Он любит задерживаться в рыжине листьев, каждый год быть опьяненным осенью и возвращаться домой немного позже обычного, разгребая кучи, пока идет к подъезду. Но до любимой поры года еще несколько недель, и это вызывает только последний выдох с нотками пряной вишни, что будто впиталась в саму суть Чона. Кстати, о пряностях, парень достает телефон, невольно улыбнувшись от количества смс его болтливой пассии, что выторговала себе возможность первой узнать приговор. Пальцы уже привычно прикладывают палец к основной кнопке, пока взгляд не натыкается на давно забытый номер, что моментально отзывается ускоряющимися ударами сердца. Чонгук замирает посреди аллеи и нажимает на пришедшее смс взволнованно, стараясь не радоваться раньше времени. Ким Сокджин 15:45 Приглашаю на ужин в честь своего возвращения. Гукки, у меня есть подарок и еще нечто особенное, если ты не забыл своего коллегу по работе спустя долгие три года. Позже пришлю адрес. Как насчет 20:00? Пальцы скользят по кнопкам настолько быстро, что новенький iPhone попросту не успевает обрабатывать нажатия, и парень с нетерпением наблюдает, как появляются слова, пока он достает еще одну сигарету. Улыбка остается на губах счастливым мгновением, и Чонгук уже совсем не против августовской жары, что позволит ему сегодня быть намного больше, чем просто коллегой по работе, и блистать в облегающих шортах дольше необходимого. Забавно, что некоторые привычки у людей не меняются. Например, скользящая через текст надежда на продолжение романа. Чонгук втягивает никотин, добавляя еще немного счастья в этот день, нажимая «отправить» и поднимая голову, встречаясь с лисьим взглядом проходящего мимо парня. Белоснежные волосы отливают на солнце, а нежная кожа немного покраснела на плечах. В его руках потертый баскетбольный мяч, который он начинает крутить на самом кончике пальца под возгласы друзей. Мгновения хватает, чтобы Чонгук не выдохнул, когда следовало, подавляя вырывающийся кашель, что застрял в горле. Галдящая толпа подростков проходит мимо, давая возможность перевести дух и пропустить мысль, что проехалась скоростным поездом мимо привычной остановки. Чон втягивает дым снова и закусывает губу, осталась только одна проблема, на чьи смс Чон ответит как-нибудь попозже. Чон Чонгук 03:01 Тэхен, нужно серьезно поговорить насчет нас… Знаешь, я думаю, это будет наш последний разговор. Вещи заберу немного позже. Дело во мне, как обычно. Постарайся не задавать вопросов. Прости. Три недели спустя       Когда есть нечто особенное, дорогое и близкое, оно наравне с счастьем приносит необходимую боль. Режет пространство на полоски и пропитывает двумя крайностями. Юнги это знакомо не понаслышке, из его глаз скользят слёзы, принося еще больше боли, пока окончательно не пропадут в складках подушки. Он не может пошевелиться, не доставляя себе мучений, и непонятная болезнь отдается в каждой мышце нервными судорогами. Если закрыть глаза и не двигаться, можно с легкостью представить, как натягивается кожа от малейшего движения, обезболивающие с сильнейшим эффектом уже бесполезны. Наушники в ушах передают через воздух звуковые волны, заставляя барабанную перепонку реагировать, впитывать в себя единственное лекарство, что осталось. Сегодня, превозмогая боль и ненависть, Юнги через интернет записался к врачу, надеясь, что его страховка покроет необходимые затраты. Мать за стеной снова кричит что-то, и, закрыв глаза, Юнги представляет, как рюмка опускается на стол с характерным звуком, а неконтролируемый смех растворяется в более хриплом, мужском. Юнги открывает глаза, переводя взгляд на дверь, что плотно заперта, чтобы его не трогали и не касались. Внутри грудной клетки часы отзываются двумя часами ночи, и проверять это Мин не намерен. Лишние движения причиняют сильнейшую боль, которая утихает достаточно долго. Песня меняется на более спокойную, на незнакомом языке, заставляя поморщиться от излишне глубоко вдоха, расширившего легкие. Еще одна слеза прожигает нежную кожу, теряясь в волосах, впитываясь и оставляя только еле зудящий след. Юнги открывает глаза, когда индикатор телефона мигает красным, предупреждая о выключении. Напрягаясь и садясь, парень вытаскивает наушники, морщась от новых мучений. В квартире царит тишина, которая подсказывает, что до рассвета у Юнги появилось право на существование. Мин осторожно открывает дверь, шлепая босыми ногами по паркету, и заходит на кухню. Сердце подкатывает к горлу, когда силуэт в темноте шевелится и невнятно бормочет. Парень едва не отскакивает, но успевает включить свет и заранее сжаться от неприязни. Мужчина поднимает лицо и опьяненным взглядом осматривает худого паренька, что едва не прижался к стене. — Не бойся, поешь, целый день в своей комнате просидел, — голос звучит низко, отдавая немного хрипловатыми нотками, что режут чувствительный слух. Юнги кивает, воровато осматривается, замечая приготовленный ужин, и старается быть как можно тише. На кухне витает неприятный и спертый воздух, от которого голова кружится, а в носу раздражающе зудит. Юнги старается не шипеть, когда от обычных движений хочется упасть и заскулить, а непонимание и обида застилают глаза, поэтому он старается закончить быстрее, насыпая в тарелку еду и прихватывая палочки. Желание снова остаться одному, забиться в собственный уголок на последние дни перед посещением врача, добавляет сил. — Сядь тут. — Мужчина указывает напротив себя и смотрит в испуганные глаза парня, что так и замер с тарелкой. — Ты плохо слышал? — Нет. — Юнги покорно садится напротив, отодвигая пустую бутылку соджу и грязные тарелки. По коже бегут мурашки от внимательного взгляда, сканирующего каждое неловкое движение и причмокивания ровно после того, как очередная порция лапши исчезнет во рту у Мина. — Ты стал более отчужденным с тех пор, как мы с твоей мамой стали вместе жить. Я тебе не нравлюсь? — Мужчина подпирает кулаком щеку, усмехаясь на опущенный взгляд этого нескладного парнишки. Белоснежные волосы начали темнеть у корней, но тем не менее не портили общую красоту, нетипичную для среднестатистического корейца. — Нет, все в порядке, Джихун-ним, — Юнги говорит нарочито ровно, стараясь даже тоном не вызвать лишние подозрения и волнения у того, кто стал для матери любимым мужчиной, вытеснив родного сына. Мин не против даже, порядком наслушавшись в периоды эмоций, насколько он противен единственному близкому существу. Поначалу это причиняло боль настолько сильно, что казалось, у мальчика разобьется сердце, и, стирая соленые дорожки слез, Юнги обещал себе уйти как можно раньше, давая возможность своей молодой матери найти того, кто станет ей более подходящим. А после наступало прощение, когда детские щеки горели от поцелуев вперемешку с извиняющимися словами. После шестого раза мальчик перестал верить, закрывая дверцу шкафа и держа до тех пор, пока его не вытащат оттуда за шкирку, давая дополнительных тумаков за инстинктивный страх. Юнги застывает от воспоминаний и смаргивает их, отгоняя картинки прошлого, привычно дернув плечом, шрам на котором напоминал о болезненности материнской любви и ее избирательности, к сожалению. Но еще больше парень вздрагивает от горячей ладони, что касается запястья, причиняя боль жаром и легким поглаживанием. Палочки падают на стол, разбрызгивая соус, и соскальзывают на пол, пока Юнги инстинктивно прижимает к себе руку. Боль вспышками проходит по потревоженному месту, заставляя поджать губы. Мин поднимает взгляд, с ужасом наблюдая, как сжимается челюсть отчима, а глаза прищуриваются, смотря еще более внимательно. Парень вскакивает моментально, стоит только Джихуну подняться со своего места, и Мин даже себе не отдает отчет действиям, но нечто глубинное, инстинктивное велит ему пятиться, побыстрее убраться в свою комнату, для надежности задвинув щеколду замка и подвинув тумбочку. Мужчина читает это во взгляде, кидаясь на сжавшегося парня, успевая прижать к деревянной двери и приложить затылком получше, чтобы сразу не пришел в себя. — Юнги, тебе не стоит вести себя настолько плохо, понимаешь? — горячий шёпот скользит по шее, вызывая дополнительную дрожь в худом теле. Парень упирается ладонями в часто вздымающуюся грудь отчима, стараясь собрать из калейдоскопа мыслей, образов, эмоций и инстинктов четкую картинку. Затылок ноет, и боль скользит по нервным окончаниям всего тела, отдаваясь покалываниями даже в пальцах ног, что вот-вот подкосятся. Мин дергается сильнее, когда грубые и обветренные губы касаются еле заметной родинки на шее, прихватывая нежную и болезненно-бледную кожу, чувствительность которой зашкаливает за допустимую. — Прошу вас, отпустите, — на этот раз Юнги голос не контролирует, и мольба на скачущих тональностях, шепеляво и бледно. От каждого последующего поцелуя с привкусом ножевых ударов по чувствительным точкам хочется приставить дуло к виску и выстрелить, даже если удача равна пятьдесят на пятьдесят. Парень собирается с остатками сил и отпихивает мужчину, что уже несдержанно стонет, невнятно бормоча неизвестное имя на ухо. Кулак мажет по скуле, отдавая настолько сильной болью в костяшках, что у Мина темнеет в глазах, но адреналин всасывается в клетки моментально, заставляя сделать муку фоном. Сейчас главное открыть дверь и пробежать темный коридор до следующей комнаты, где можно спрятаться и переждать дикую и страшную ночь, что начинала казаться гротескной из-за обилия ужаса и страданий. Ногти царапают ручку, уже дергая на себя, но на этот раз Юнги встречается с поверхностью лицом, вскрикнув и сглотнув вязкую кровь от прикушенного языка. Джихун прижимается сзади и держит запястья рук, зажав рот парнишке. Его дыхание с примесью возбуждения и приторного алкоголя вызывает тошноту, а потная ладонь — внутреннюю гримасу брезгливости. — Джихун, у тебя все хорошо? — женский голос, сонный и взволнованный ровно на одну десятую. Юнги хрипит отчаянно, царапая ногтями поверхность двери, что уже начала нагреваться от его тела. Отчим шипит разъяренно, едва не клацая зубами возле уха, и прочищает горло. — Да, дорогая. Всего лишь решил немного прогуляться. Не переживай и не вздумай вставать, тебе завтра на работу, — Джихун очаровательно играет на тоне и словах, вызывая у Юнги новый приступ сопротивления. — Только пикни, и я тебе шею сверну, не отходя от двери. — Юнги с тобой? — Женщина приподнимается на кровати, немного пьяно скользит взглядом по комнате, что освещается лишь проникающим через окна лунным светом. Всего лишь через пару стен ее дитя сипит, попавшись в ловушку, но новая отговорка успокаивает окончательно, и женщина лишь сильнее натягивает одеяло на неприкрытые плечи. Зевок закладывает уши, пока Юнги тащат по коридору, не давая обуться, и выталкивают в темный подъезд. Отчим усмехается, прикрывая дверь и играя ключами от машины на пальце. — Раз уж я сказал, что ты спишь, то придется подтвердить свои слова. Я помогу тебе сладко поспать этой ночью, Юнги-я. — Джихун хватает Мина за шею, сжимая, и тянет по лестничным пролетам вниз. Под его пальцами вздуваются встревоженные вены, а лицо парня краснеет от недостатка кислорода. Ногти Юнги сдирают с подъезда штукатурку, оставляя кровавые пятна от исколотых подушечек. Мычание заменяется еле слышными всхлипами, Юнги закрывает глаза, надеясь, что мазнувший по лицу душный августовский воздух не жар от ближайшего котла в Аду. Его ноги подкашиваются окончательно, но вместо шершавого и нагретого асфальта он опускается на нечто прохладное, пропахшее еловым ароматизатором. Последняя судорога измученного и болезненного тела совпадает с хлопком двери, и разбуженный мотор ровно и быстро заводится, защелкивая все двери машины, обеспечивая ложную безопасность. Юнги не дано дожить до рассвета.