Принцип подобия

В камере три на четыре сидели уже дня два. Или три, или неделю, время запуталось в зеленоватых, цвета плесени, витках нейтрасети. Утешало, что нейтрасетью обили стены, словно войлоком – изолятор для душевнобольных, однако руки-ноги не связали. Целест раз сорок повторил, мол, добрый знак: значит, не собираются изгонять или казнить. Их сила пригодится. Когда-нибудь. Возможно. — Лучше бы выпороли там, или… — в который раз описал «круг почета» Целест. Рони невольно сравнивал его с пресловутой белкой, посаженная в деревянную конструкцию-круг, она надеется вырваться из клетки и бежит, бежит… бесполезно. Он прислонил голову к скользкой стене и отдернулся: обожгло ядовитыми лепестками. Рони свернулся на полу в позе зародыша, дрожа от волглого холода. — Небось, ждут, пока мы тут мхом порастем, — Целест пнул бронированную дверь, припечатал ее колючей молнией, и сеть хищным растением поглотила корм. Искры взметнулись до потолка. – Дерьмо! Ненавижу!.. Решетка на двери приоткрылась. В проем втолкнули поднос: по плошке похлебки, куску хлеба и вода в жестяной кружке. Еду приносили «отключенные» — некогда одержимые-«психи», а ныне безмозглые зомби, бледнокожие с сухими бесслезными стекляшками-склерами и черной змеей – тавро Гомеопатов, на лбу. Отключенных использовали как рабов-тюремщиков в том числе потому, что им никакой мистик не прикажет отпереть дверь или деактивировать системы безопасности. На простые приказы «подай-унеси-вымой» их хватало, как и на приказ «охранять пленников». Отключенные копошились в Цитадели, подобно опарышам в гнилом куске мяса, изредка попадались на улицах Виндикара, а избегали их и впрямь, как ходячих мертвецов. Целест пронаблюдал, как долговязая фигура заторможено ковыляет по полутемному коридору, едва не задевая макушкой низкий бурый потолок. — Уроды, — сказал он. Поднял миску с похлебкой, понюхал и поморщился: сущими помоями кормят. Тоже, что ли, наказание? Додумались же! Он подцепил и выудил картофельную шелуху. — По-моему, даже ты это есть не будешь, а, Рони? Реакции не последовало. Целест сравнил напарника с медленно бредущим «отключенным» — полуоткрытый рот и расслабленные лицевые мышцы коматозника; его передернуло. Что происходит? И без того молчаливый, Рони окончательно замкнулся в себе; равнодушный к клетке, к отвратительной кормежке, к… к нему, Целесту. Они ведь друзья. Что случилось? — Эй? – он тронул плечо. – Ты не болен, а? — Нет, — откликнулся Рони. — Слушай, я уже привык, что тебя болтуном не назовешь, но… в чем дело? Ты отлично выкрутился там, ну, с охранниками… и отцом, — Целест взял холодную ладонь в свою, улыбнулся. – Ты спас нас всех. Я разбираюсь в… воздействиях. Они теперь Вербену не тронут, ты хорошо им промыл мозги… Кажется, последнего не стоило говорить. Рони выдернул руку с нехарактерной резкостью. Сел на полу и отвернулся от Целеста, закрывая ладонями глаза. И кажется, Целест понимал значение этого жеста… — Рони? — Мозгожор. — Ох, ёпт, — ничего корректнее Целесту в голову не пришло. Хотелось пинать дверь и материться. «Твою мать, хорошего мальчика из вшивой деревеньки обозвали «мозгожором» — мировая скорбь и трагедия…» — Это все? — Недостаточно? – Рони припомнил испуганное и немного брезгливое выражение лица Элоизы – уголок ярко-коралловых губ поджат, и она готова отплевываться, будто на язык попала тухлятина. Мозгожор. Чудовище. Порой чудовища рвут на части врагов, но то не отменяет острых когтей, желтых клыков, ядовитой слюны и вони из пасти. — Ну… Рони… — Целест растерянно покусал указательный палец жестом-привычкой, словно в розово-желтом пушистом кресле сестры. – Магнитов не любят, потому что да, мы убийцы. И мы сильнее обычных людей. Люди побаиваются тех, кто обладает недоступной им силой. Меня в детстве обучали Знанию Восстановленному, так вот, старого Бога распяли на кресте за то, что он был подобен мистикам и воинам сразу. А потом две тысячи лет поклонялись ему. По крайней мере, в нас не пытаются вбить гвозди. Среди тишины потрескивали разряды «плесени»-нейтрасети. Иззелена-черные искры пробегали и осыпались; камера облизывалась на пленников и жаждала испить до дна. Целест в очередной раз погрыз палец. Подействовало? Не лучшее время для проповеди, не лучшее время для поддержки боевого духа. Рони развернулся к нему всем телом. — А ты? – спросил он. – Ты меня боишься? Элоиза – да. Или… — он задумался, подбирая сравнение. – У нас ставили мышеловки. И каждое утро, обычно женщины и девушки, собирали и выбрасывали дохлых мышей. Они держали грызунов за хвосты и кривились. Вот и Элоиза… Он мотнул головой, не договорил. — А ты? — Нет, — растерянно отвечал Целест, но отступил на полшага. – С чего бы? — Ты вытащил меня там, в саду. Ты спас меня минимум дважды. Мистиков обзывают «мозгожорами», но если позволишь, я покажу, что еще могут мистики… Точно на электронной прокрутке мелькнули описания и предупреждения. Мистик способен свести с ума, гласили они, выжечь нервные узлы и отшвырнуть «отключенным» или просто пускающим слюни идиотом, навеки запереть среди худших кошмаров, где смерть — благословение. Затем Целест кивнул. Чужой разум вторгся толстой иглой. Целест хмыкнул, его передернуло: не самое приятное ощущение, будто под черепом вырос чужой глаз. Рони улыбнулся: расслабься, и тогда Целест махнул рукой, растянулся на полу в позе морской звезды. Делай, что пожелаешь. Наслаждение нахлынуло искристым потоком – ошеломляло, переполняло даже; Целест тихонько застонал, сжал в кулаках ткань рваных брюк; глаза его закатились, будто в обмороке, а губы заалели от прихлынувшей крови. Он выгнулся навстречу экстазу. Отдельных «картинок» не мог разобрать. Покой и возбуждение, сродни сексуальному, расслабление и восхитительная напряженность каждого нерва; видения мелькали коловертью, смазано, но непостижимым образом ему удавалось прочувствовать каждое, словно смаковать дорогое вино. Сладкая тоска и ароматная горечь – апельсиновая корка, сахарная вата и теплое молоко. И в финале – бархатистая влажная темнота. Абсолют. Целест никогда не вернулся бы оттуда добровольно. Потребуй с него дар, разум, душу – он отсыпал бы щедро, как медяки на празднестве, в пьяном угаре. Только бы остаться среди розово-черной тьмы. Он разозлился, когда услышал Рони: — Все. Довольно. — Твою… Рони! Что это было? – Целест приподнялся на локтях. Со стыдом ощутил, как спереди липнет, будто после «мокрого» сна; скрестил ноги. — Я вернул тебя в материнскую утробу. Говорят, нет счастливей нерожденного младенца… «И это правда», одними губами выговорил Целест, чересчур слабый, чтобы подняться на ноги. Он сел на полу, растирал затекшие колени и заново воспринимал холод, затхлый смрад, голод и грязь на коже и волосах. Рони подарил ему блаженство… подарил? Или напомнил… лучше бы не вспоминать. «Мистики все-таки опасны», — подумал он, но то была спокойная мысль. Покачиваясь, Целест встал со своего неуютного ложа, хлопнул Рони по плечу, приобнял его: — Спасибо. Было круто. Только… «Не надо больше. Слишком тяжело возвращаться. Слишком легко попросить оставить там навсегда». — Только чересчур. У Рони вертелись на языке тысячи вопросов – примет ли Элоиза такой подарок, а может, иной, ведь "хороших" картинок много, больше, чем льдинок в мерзлом северном море; поймет ли она, откроется или... Но эмпат впитал эмоции Целеста, и смолчал. Больше никогда, решил он. Больше никогда.