Принцип подобия

Ступеньки предательски морозили — мрамор холодный камень. Говорят в народе, мол, из мрамора сердца аристократов... А сидеть у подножья здания Сената — ничуть не удобнее, чем на грязных булыжниках Пестрого Квартала, в нищенских лохмотьях выпрашивая милостыню. Целест раздавил третий окурок и выкинул его на чистую площадь. Стражи наблюдали за ними — мрачно, словно вороны на ветках, но не прогоняли. Рони держал Целеста за руку, и она все более напоминала плотный розовый бутон — стиснутые лепестки пальцев, иголки, клейкий металлоидно пахнущий сок. Рони оцарапался, заставляя Целеста расслабить сжатые спазмом мышцы. Несколько капель крови сползли по кромке шипа, достигли кулака-венчика и опав, затушили окурок. "Если бы не рука — он бы заплакал", — подумалось мистику. Целест молчал. Губы его припухли, он грыз их, словно промахиваясь мимо мягкой бумаги фильтра; на самом фильтре зияли глубокие ямки. Рони достал из кармана мятый платок и стирал кровь с предплечья Целеста. На ступеньки изредка капала кровь. Заморосил тусклый, не ко времени осенний, дождик, и размазал алое по прожилкам мрамора. — Целест, — сказал Рони, — нужно домой. — Твои родители мертвы, — ответил тот; волосы намокли, потемнели до темно-бронзового оттенка, пряди прилипли к щекам, напоминая кровавые потеки, — но ты для них был и остался сыном. Целест вырвал руку и ударил по ступеньке, выбивая из мрамора крупинки. Пара игл также треснули, сломанные они напоминали когти гигантского зверя. Монстра. — Сенат не вмешивается... ты слышал? Им плевать на нас, плевать на одержимых — перебей они хоть пол-Империи... Пойти на поводу у Магнитов — еще чего! А знаешь почему, Рони? Потому что нас ненавидят. Этот толстогубый Кассиус так и обозвал — мусорщики, мол. Мы разгребаем дерьмо и от нас воняет. Никто не любит мусорщиков, а тем более, мусорщиков-уродов. Декстра права. Начерта мне родовое имя, если для отца я "молодой человек?" Рони кивнул. Он вспомнил разговор — в темнице, когда Целест объяснял про распятого бога, у столба с Вербеной-рекламой и полыхающими искрами; Целест повторял, что Магниты не нуждаются в чьем-либо одобрении. И в любви тоже. "Ты хорошо обманывал... себя, в первую очередь". — Тебя любят, Целест. — Кто? — он смял пачку из-под сигарет, а когда закашлялся, у рта полыхнуло бледно-зеленым пламенем; Целест напоминал дракона. — Мать, может быть? Она носила по мне траур, а когда прихожу, встречает, словно фамильное привидение. Рони расправил платок, начал обматывать вокруг исцарапанного предплечья. Узел получился кривоватым. На белом фоне проступили костяные шипы и несколько пятен. — Элоиза. И Вербена, — и предупреждая недоверие, — Эмпаты не ошибаются, Целест. Шипы медленно скрывались под хлопчатобумажной тканью и кожей, а дождь раскачивался, словно свинцовый колокол — от тихих перезвонов к гудящей ярости, от слабо моросящего — к ливню. Целест и Рони спускались к мобилю, когда из здания Сената выбежала Элоиза. — Постойте! Она нырнула под ливень, словно с моста в реку; строгий серый костюм намок до черного вдовьего – или символичного – оттенка, и тоже струились кровавыми потеками рыжие волосы. Рони вздрогнул от сходства брата и сестры – несмотря на разницу в два года, они казались близнецами. Элоиза едва не запнулась на ступени, дернула Целеста за подол мантии. — Ты – чего – творишь – идиот?! – зашипела она. Целест высвободился. Глянцевые ногти Элоизы скользнули по грубой ткани; он продолжил идти. — Нет уж, — Элоиза силой развернула брата к себе, — Довольно того, что ты отрекся от… «От меня», недоговорила она. — …Зачем? Как понимать твою выходку, мальчишка? Звякнул браслет – змея на нем язвительно осклабилась. Через «повязку» проступали красно-коричневые пятна. — Мальчишка? Спасибо, не «выродок». Не я отрекся, Элоиза. Отец объяснил – вы, мол, псы, вот и занимайтесь песьей грызней. И незачем из-за собачьего брехания тревожить людей. Что ж, мы перегрызем глотки и этим «разумным одержимым», пускай Магнитов после этого не останется вовсе… — Дурень! – пощечину Элоиза приложила с оттяжкой, так что голова Целеста дернулась под неестественным углом. Он потер щеку. – Отец просто сказал, что ты ничего не понимаешь в политике. Так и есть, между прочим, иначе ты не устраивал бы истерик… — Зато понимаешь ты, сестренка, — Целест продолжал тереть щеку, и подсохшая, но размоченная водой краска с руки расцветила лицо вдвое ярче, будто он накрасился дешевыми румянами. Рони стало неуютно, словно подсматривал в чужое окно. Довольно того, что он как телепат слышит мысли – более чем мечталось бы; свидетельствовать семейные раздоры не намерен. Зато хотелось сказать Элоизе – я понимаю, я все понимаю, у каждого своя правда, но я на твоей стороне… на чьей? Близнецы со схожей аурой, сейчас они чужие. — Ты была там, не так ли? – продолжал Целест. – Могла замолвить словечко… — Прости. Не могла. Решение за Главой, и никто не вправе оспорить… — А как там твоя идея насчет шоу? Противоречит официальной политике Эсколера? Элоиза ждала этого вопроса. Она выдохнула с облегчением, словно брела по узкому мосту над бездной, и вдруг ступила на широкую равнину. — Нет, — улыбнулась она, — Чернь… как и большинство аристократов, чего уж там, — боится вас, боится тех мер, которые вы предлагаете и предпочитает закрыть глаза на ваши предупреждения. Но… Ты ведь помнишь, кому поклоняется Виндикар? Целест открыл рот. Нужно протестовать и не сдаваться – Элоиза теперь одна из них, из Сената… его сестра. Любят его. «Элоиза. И Вербена». Достаточно. — Танцующей богине, — был риторический ответ. Целест хмурился, но в уголке рта притаилась улыбка. — Вот именно. Если она попросит помощи – пусть и от имени Гомеопатов и воинов их, Магнитов, ей не откажут, — Элоиза прильнула к плечу брата, и Рони потупился. – Кстати, ты знаешь, кто такой этот Амбивалент, которым запугивали Сенат? Они переглянулись – втроем. — Я попробую выяснить, — неуверенно сказал Рони, — при Цитадели есть библиотека, в крайнем случае, спрошу у наставника… — А я видела кое-что, — Элоиза нахмурилась, намотала на палец рыжую прядь. Мокрые волосы пахли цветочной пыльцой, и стоя рядом, Рони тайком втягивал этот запах – будто воруя его. – Помнишь диски… Целест, ты должен помнить. Когда вы приволокли Вербену… — Из Архива. Да. Сто лет назад. Слушай, я думал… они потерялись? — Голова у тебя потерялась, — Элоиза смерила брата торжествующим взглядом. – Правда, на них почти все зашифровано, но этот термин попадался. Ох, ладно… мне пора, да и вам нечего мокнуть. Передавайте ответ своим Гомеопатам, да поаккуратнее – говорят, глава воинов способна выжечь весь Эсколер одним взглядом, а старший мистик – превратить в кретинов с размягченным мозгом… впрочем, особенно стараться ему не пришлось бы. И держите плюс два в уме. Ага? — Ага, — повторил Рони. Целест уже сокрылся в мобиле, а он все всматривался в серебристую ткань дождя, за которой исчезла Элоиза. Целесту пришлось поторопить его. * В тесной и скромной по сравнению с «домом без теней» комнате Совета, Целест держался с отстраненным спокойствием, и так же доложил резолюцию. Слова, слетая с губ в затхловатую сырость Цитадели, рассеивались кляксами, словно кровь на повязке. Главы переглянулись. Привычно вспорхнуло золотистым мотыльком пенсне Горация, резко черкал пометки в пожеванном блокноте Флоренц. Винсент был не эмоциональнее карпа, глубоководного и медлительного. Целест впился взглядом в Декстру. Неопалимые волосы потемнели до бархатно-гранатового, а губы она сжала так, что казалась вовсе лишенной рта. «Я отказался от родового имени», почти добавил Целест, а вместо этого спросил: — Что такое Амбивалент? — Теория ученых. Требующая подтверждения, недоказанная теория, — Гораций опередил остальных. Целест почему-то вообразил кривенького и помятого человечка с мечом в руках – меч слишком тяжел для куриных лапок, но Гораций упорно размахивает им. Сражаясь с… с Флоренцем? Или со всеми ними? «Раскол внутри Гомеопатов?» — «Антинаучные бредни»? Так говорили в Сенате. — Теория, — подчеркнул Флоренц. Меч рухнул в пыль. – Одна из гипотез. Признаться, мы надеялись, что она подействует на Сенат… но нет так нет. «Вы ведь и не ждали иного? Отправили меня и Рони, поставили галочку и все…» — он облизал губы, проглатывая привкус кислого молока. Декстра сделала ему знак: свободен. Ходы, переходы и ответвления внутри Цитадели напоминали муравейник. Раз в неделю в них терялся малыш-новичок, находили его запуганным и частенько – зареванным; давным-давно следовало запереть пустующие кельи и целые ветхие коридоры из шершавого камня, но выстроенная много десятков лет назад башня одичала, как и окружающий ее сад. А закоулки годились для разговоров. Тао перегородил путь Целесту, вынудил отступить в L-образный тупик. Целест раздраженно напомнил о дежурстве – через полчаса между Серебряной улицей и проспектом Риан, знаменитом клубами и магазинами для богатых мальчиков и девочек. — Я помню, — Тао сгустил воздух в щит – попытка Целеста отодвинуть помеху с дороги провалилась. – У меня лишь один вопрос. «Об Амбиваленте?» — проклятая «легенда» не выходила из головы. Дергала свежими ранами на руке. Кто – или что такое эта «гипотеза»? Элоиза обещала помочь, упоминала диски, про которые Целест пять лет как забыл… совпадение? Шутка? С нее станется. Целест вспомнил, как сестра бежала за ним по дождю. Если шутка… то скверная. «Она любит тебя». — Ну? — Ты правда отрекся от родового имени? Целест вытаращился на китайца, будто тот объявил, что добровольно возвращается в родные Восточные Пределы, к развалинам храмов и одичалым кочевникам. — Откуда… — Значит, правда, — Тао похлопал Целеста по плечу, для чего ему пришлось вытянуть руку на всю длину. — Какая тебе разница? – «сейчас точно упомянет Амбивалента». Целест спрятал руки в карманы, некрасиво задрав мантию. Надо не думать о проклятой «гипотезе», иначе все мистики Цитадели уже к утру вытащат из него ненужные подробности. Рано. Сначала нужно разобраться самим. «Согласно первого параграфа Устава Гомеопатов»… — Мне – никакой. А вот им, — Тао ткнул указательным пальцем в облезлый потолок, покрытый оспинами мокрых пятен и морщинами трещин. – Им – да. Пока ты был Альена, ты был ценнее... Гордость – сестра глупости, а? — Да пошел ты, — на сей раз Целест оказался проворнее, он оттолкнул китайца. – Не понимаю, какого дьявола ты докапываешься… — Я теперь в твоей команде, рыжий. Что ж, ты прав – мне есть разница. Аристократом и его командой пожертвуют в последнюю очередь… а смертей скоро будет много, — Тао обогнул его с ловкостью ласки. Целесту мерещились слепящие лампы и холодный промозглый ливень, и иглы в собственных руках. — Ворона накаркал? — Авис – мистик-ясновидящий, — Тао прищурился, отчего глаза его слились с лицом, в точности как губы Декстры. – Ворона или нет, он не ошибается. Целест тряхнул головой и провел по еще влажным волосам. «Уничтожить. Разумные одержимые. Амби… пункт четыре дробь два, Магнит обязан принимать вахту в указанное распорядком время, опоздание более чем на пятнадцать минут квалифицируется как нарушение десятого уровня и влечет за собой…» Целест преодолел десять или пятнадцать метров до шумного общего коридора. Мимо пробегала стайка малышей-новичков, громко хвастаясь способностями. Новоявленный воин демонстрировал гидрокинез, отчего в выбоинах на полу плодились лужицы. Перекричать ребят Тао не удавалось, и Целест был готов благодарить каждого из них. Он высушил несколько лужиц и одобрительно кивнул гидрокинету – мол, продолжай, и получится настоящий водный смерч. — С чем его и поздравляю. Можешь прятаться по углам Цитадели вместе с Вороной, а я – на дежурство. … Возвращались поздно, порой – заполночь. Дни наступили холодные, бабье лето стыдливо вытрясло из кармана зеленые и желтые листья, и сбежало, уступив промозглым холодам. Приходилось кутаться в теплые зимние мантии; каждое дежурство Целест делал мысленные ставки – свалится с температурой или выдержит. Дождь просачивался сквозь плотную ткань, жабьей лапой трогал кожу. Вахты удлинились вдвое – шесть часов против трех обычных. После недели подобного графика взвыла вся Цитадель, и Совету пришлось объяснять то, о чем прежде шептались. Готовность альфа, обострение и новый вид эпидемии. Одержимых, впрочем, ловили успешно и успешно же домучивали – в зловонной камере пыток и на прозекторских столах ученых. Впрочем, за неделю «строгого режима», как прозвал новый распорядок Тао, а с его легкой руки – вся Цитадель, объявились только двое безумных разрушителей, оба в порту. Одного поймали за полчаса, второй успел взорвать склад с привезенным из Южных Пределов бананами, кокосами и манго, и пол-города наполнилось приторным ароматом фруктового пепла, а когда «повара» приволокли, спеленатого найтрасетью, он причмокивал и обещал съесть всех под мандариновым соком. Разбежалась перепуганная мелюзга, но Магниты постарше и бровью не повели. Оказалось, к разумным одержимым привыкнуть проще, чем к удлиненной вахте. А Целест думал о Вербене. О матери (что она сказала, когда отец сообщил ей про выходку сына… если сообщил!), об Элоизе, таинственном, черти бы его драли, Амбиваленте и дисках (почему сестренка молчала о них столько лет? Или просто забыла, не думала, что пригодятся?) – тоже, но в первую очередь о Вербене. Она поймет. Еще – Рони, но Рони не считается: во-первых, эмпат, во-вторых – напарник. Целест представлял как скажет Вербене: «теперь я – как ты. Только свое имя. Но твое стало именем богини, может быть…» Здесь его мысленная фраза прерывалась. И Целест оттягивал визит домой, отговариваясь усталостью, опасением наткнуться на отца – ворохом отговорок, бесполезных и дурно пахнущих, вроде чешуек дохлой рыбы. Он страдал бессонницей и под монотонный перестук дождя долго рассуждал, пялясь в низкий темный потолок: рано, родители должны успокоиться, а Вербена занята не менее Магнитов – она выступает во всех театрах, и кажется, сейчас вообще не в Виндикаре. Рони кутался в тощее одеяло и молчал. Как обычно. Были дожди и было растянутое в обыденность серое время. В конце концов, Вербена пришла сама. Первым ввалился почему-то Авис, встряхивая вытянутой на манер зеленой груши, головой, и объявил: «К тебе гости, рыжий». Целест только переоделся после дежурства, вывесил за окно промокшую мантию и выстиранные джинсы, а Рони любовно выгребал из карманов купленные неподалеку и еще горячие жареные каштаны и раскладывал их на кровати, подстелив лист бумаги. Гостей они не ждали. Авис подмигнул с самым заговорщическим видом. Целест охотно выгнал бы его пинком – парочка из сплетника и Вороны надоела до зубовного скрежета на работе; следом порог переступила закутанная в темно-индиговый плащ фигура. Потом фигура откинула капюшон, и Целесту пришлось хвататься за подоконник. — В-вербена? Но… «В Цитадель не пускают чужаков! Никого, кроме Гомеопатов...» — Как ты… Волосы Вербены были собраны в строгий конский хвост, но знакомая заколка поблескивала. Как всегда. Ничего не меняется, несмотря на «разумных одержимых» и… и дождь. — Привет, Целест, Рони… Меня пропустили, а господин Авис согласился проводить сюда, — улыбнулась девушка. – Ты ведь не против, Белка? — Я… нет, — «кроме Гомеопатов и богини Виндикара». Целест обогнул ухмыляющегося Ависа, и обнял Вербену. — Прости, что пропал. Я… Он замолк, словно захлебнувшись словами. Объяснения и длинные фразы, повторяемые еженощно, расплавились в диафрагме, как топленое масло. Вербена была холодной – замерзла на улице, хотя и надела под плащ шерстяную кофту с аляповатым желто-красным рисунком; Целест обнял ее, пытаясь согреть и уткнулся носом в пахнущие цитрусовыми духами волосы. — Пойдем-ка, — Рони прихватил горсть каштанов, они обожгли пальцы. Большая часть осталась Целесту и гостье. Авис упирался с полсекунды, но потом подчинился коротышке-собрату. — Мы лишние, — прокомментировал Рони уже за дверью. — Но это же… — Вербена-танцовщица. Я знаю. «Я знаю ее пять лет». — Хочешь каштанов? — Отвали, — буркнул явно разочарованный Авис, ссутулился более обычного. Но несколько темно-коричневых плодов все же зачерпнул костистыми пальцами, прежде чем хлопнуть дверью собственной кельи. Рони постоял немного, а потом выбрал левый фланг узкого коридора и выщербленные сотнями ног ступеньки. Целест не заметил, как их оставили наедине. Обнимал Вербену, делясь теплом – девушка дрожала, и он окутал себя и ее облаком жара, почти спонтанно, словно мальчишка, едва научившийся контролировать дар. На смуглой коже Вербены румянец напоминал червонное золото, она с явной неохотой расцепила объятия. — Ты такой хороший. Только глупый. Целест не был телепатом, и уж тем более, ясновидящим, но ожидал чего-то похожего. Уставился мимо Вербены, на обшарпанную стену, где сонный осенний паук запутался в своей же паутине. — Элоиза? Она попросила прийти ко мне, да? Мы же все обсудили… — Не Элоиза. Госпожа Ребекка, — перебила Вербена. Целест подумал, что глаза у нее еще и оттенка паутины. Он сел на кровать, зажав ладонями голову. Он так рад, что Вербена пришла. И так… страшно? Горько? Глупо. — Я не глупый. Слушай, я не собираюсь. Обсуждать. Вербена оказалась рядом, и когда обвила его – и впрямь на манер гибкого растения, Целеста продернула дрожь до позвоночника, а язык во рту стал толстым и неуклюжим. Он обругал себя: как будто впервые… с Вербеной… с девушкой… с девушкой-Вербеной. «Она взрослая», — внезапно понял он. — Госпожа Ребекка просто хочет поговорить с тобой, — сказала Вербена; она потерлась щекой о его щеку, а Целест со стыдом прикинул – брился в последний раз дня два назад, должно быть, Вербене неприятно царапаться о рыжую щетину. – Она не осуждает. Она понимает. Просто поговорить, потому что... потому что она твоя мать, Целест. — А ты? – Целест обнял Вербену за талию, но оказалось неудобно, и ладонь сползла ниже. Он отдернулся, схватил каштаны (спасибо запасливому, как суслик, Рони!), будто оправдываясь. — Что мне за дело до родовых имен? — усмехнулась Вербена. – А ты для меня просто Белка. И пришла я к тебе не по чьей-то просьбе. Я пришла… потому что хотела. Давно хотела. Прийти к тебе. «Ко мне», — Целест моргнул. Протянул угощение. — Я поговорю с матерью. — Обещаешь? — Обещаю. Вербена схватила его за плечи и по-птичьи клюнула в губы, больно стукнувшись носом. Коротко хихикнула, и Целест успел зачарованно (словно наблюдая за танцем – весь Виндикар, вся империя Эсколер зачарованы Вербеной, а она – здесь, в келье Магнита) оценить новый прилив румянца. Они одновременно рассмеялись, а по полу рассыпались всеми забытые каштаны. Со второго раза получилось. И губы у нее оказались сладкими. «Она ребенок!» — вскрикнул какой-то из внутренних голосов Целеста, но замолк прежде, чем досадить и все испортить. Не ребенок. Взрослая, совсем взрослая – лунная дева, богиня; Целест ощутил собственный жар – от паха по венам, животу, рукам; он вливал его в Вербену, и девушка изогнулась, скидывая сначала свитер, потом джинсы, и… — Ох, черт, — проговорил Целест, чувствуя себя подростком: лишь бы не опозориться. Он однажды видел ее обнаженной – только однажды: с поры притона «Кривоногого Джо» выступления Вербены приобрели не только изящество, но и целомудрие. Она теперь другая. Груди небольшие, по-прежнему острые, с маленькими сосками. Такая тонкая кожа, такая… — Черт. Они ведь друзья. Вроде. Хотя Целеста и преследуют сны – двойники того, что происходит теперь. Но друзья. И вообще, она ведь… в смысле… — Ты же… Вербена, ну… — Девственница. И чего? – дернула плечом (когда плечи из угловатых и костлявых стали женственно-округлыми? Давно. Наверное. Целест не позволял себе замечать то, что знал весь прочий мир!). — Ну… — Целест облизал пересохшие губы. Он хотел объяснить – так не правильно, она – лучшая из танцовщиц, она – королева Виндикара, выше Сената и уж точно выше каких-то там убийц с паранормальными способностями. Но Вербена оказалась сверху, сжимая его бедра сильными смуглыми ногами, и наклонилась, принося в дар поцелуй. Перехватив блик желтоватой лампочки, замерцала, точно расцветая, та-самая заколка. Целест подумал о символах, судьбе… а потом уже не думал вовсе. «Эта девчонка все решает сама», — Целесту оставалось только покориться. И быть ласковым. Осторожным и ласковым. И самым счастливым на свете. Чуть позже вспоминалось, как он и Рони попали на ее выступления в Гранд Театре – Вербена уже была… как это называли в старину? «Звездой?» Скорее луной – звезд много, и не всегда отличишь одну от другой, а луна – единственная. Целест и Рони дежурили в Театре, и кажется, именно тогда Тао уверился: имя Альена чего-то означает даже в Цитадели… Рони тогда поразился Театру: сооружение напоминало кусок рафинада, искрилось вплавленным в стены кварцем, неправдоподобно-праздничное в строгом черно-алом городе. Перед Вербеной сыны благородных фамилий падали на колени, и несли ей – корзинами, миниатюрная девушка целиком бы туда поместилась, — розы, гиацинты и орхидеи с густо-фиолетовыми бархатными лепестками. Ее танец… завораживал. Как обычно. Кажется, Рони тогда повторил свой непонятный для не-эмпата (хотя Целесту он пытался объяснить, в меру словарного запаса) комплимент – «воплощенная». А в эбонитовых ее волосах мелькала заколка в виде распушившегося венчика вербы. И Целест знал, что простенькое украшение неизмеримо дороже тяжелых рубиновых ожерелий, алмазных россыпей-колье и платиновых серег с изумрудами, что дарят Вербене поклонники. В конце концов, после третьего «биса» и поклонов, она потащила с собой за кулисы именно их – Магнитов, а его, Целеста, обнимала… почти так, как сегодня. Почти. Тогда он не решился. А теперь… все на своих местах. — Я люблю тебя, — сказал он. Вербена прижалась к его груди теплой щекой. ...В библиотеке дежурил новичок из теоретиков – заспанный и неловкий, он выронил замотанные скотчем очки и близоруко уставился на Рони. — Я… ненадолго, — поспешно проговорил тот, и скользнул вглубь, между пахнущими древесиной, пылью и горечью стеллажами. Библиотека Гомеопатов могла соперничать с Великим Архивом, во всяком случае, Рони оценил ее именно так – лабиринт массивных, но согбенных под грузом книг и дисков, полок; разноцветные корешки – новые и затрепанные, с торчащими из ветхой ткани нитками; засвеченные коричневые пленки, похожие на ссохшиеся волосы мертвецов, и запечатанные бобины с перфокартой. Громоздкие шкафы взирали на мистика с высоты трех метров, и он ощутил себя лилипутом среди великанов. — Ну…начну с буквы «А», — пробормотал Рони себе под нос. Он вскарабкался по треугольной стремянке, и принялся методично отбирать книги с дисками. Львиную долю занимали труды мудрецов и философов, от первых же строчек Рони засыпал и рисковал свалиться с лестницы. Таинственный Амбивалент, впрочем, не упоминался, зато теологи и ученые спорили — является ли эпидемия карой или просто болезнью, насколько гуманны методы Гомеопатов и «воинства оных, именуемые Магнитами». Попадались истории о старом мире – о том, что было до эпидемии. Они читались легче, но вызывали недоверие. Летучие машины? Связующие знаки, вроде его «змеи» — у каждого, и по ним можно говорить? И все время война, непонятная и необъяснимая, словно до эпидемии каждый был одержимым, но не признавался в этом. Рони с трудом удерживал стопку толстенных томов. С опаской глянул вниз. Свернет ведь шею… «Сюда бы Целеста с его телекинезом. Ну и ловкостью тоже». Наверное, стоило прихватить какого-нибудь отключенного покрепче, дабы держал тяжеленные книги. Не сообразил... а впрочем, нет. Большинство Гомеопатов вовсю использовали бессловесных рабов, но Рони отпугивала их пустота – словно перегибался в бездонный колодец, вдобавок неизменно чувствовал что-то вроде вины. «Поглотитель душ», вопят сектанты на улицах. «Мозгожор», — брезгливо оглядываются граждане Виндикара. Девятую книгу он не удержал, и массивный, обитый железом, талмуд полетел вниз. Рони зажмурился – ветхая бумага наверняка не выдержит, порвется, ему попадет, и… Книга зависла между небом и землей. — Аккуратнее. Ты чуть меня не зашиб. Остальные восемь «кирпичей» выпрыгнули из ненадежных объятий Рони, стопка очутилась на полу, и тогда мистик разглядел нежданного помощника. — Аида, — улыбнулся он. Давным-давно эта девушка «травила» его вместе с Тао и подругой Лерееной, но воды утекло с тех пор больше, чем в северном море. Лереену с напарницей Ксаной отозвали в соседний Маирж; Аида вышла замуж как Магнит и как человек – за мистика Вотана, крепкого коренастого мужчину лет на пятнадцать старше ее, усатого и обстоятельного. Рони спустился, и без лестницы выяснилось — девушка обогнала его в росте на полголовы, крепко сбитая, сильная благодаря тренировкам, как все воины, черноволосая – только волосы гладкие, а не вьющиеся, как у Вербены. Забавно, они все живут в одной Цитадели, но редко рассматривают друг друга. Безликие убийцы – тени. Магниты. — И-е-ро-ним, — по слогам проговорила Аида. Зубы у нее были неровные, а губы –бесформенные, словно куски теста. «Что ей нужно?» — Забавно, что ты здесь. Чего Магнитам делать в библиотеке? – Аида с легкостью подняла книги. – На. Если удержишь, конечно. — Оставь, — не рискнул Рони. – Я потом… — Могу помочь, — и предупреждая вопрос, — просто скучно, Рони. Вотан дрыхнет, да к тому же вся ваша братия красноречием не блещет… правда, картинки показывает лучше, чем некоторые. — Я… — Рони болезненно скривился, припомнив безумие, в котором он тонул, точно в липком кроваво-алом сиропе. Откуда его выволок Целест. — Извини. Хотя, мне, наверное, следовало извиниться еще тогда… Рони отмахнулся. Не хватало вот сейчас вспоминать старые обиды! Аида присела на корточки, задернув мантию и обнаружив брюки-милитари. Она перелистывала страницы, взметывая облака пыли, а Рони отмечал, что ногти у нее короткие, в заусенцах и обкусанные. — Чушь собачья, — вынесла приговор Аида. – Наша наставница, Декстра, говорит, что в юности мечтала сжечь все это барахло. Здесь все равно ни на грош правды. Только сушеная каша из мозгов старых придурков. «Может быть. Но мне негде искать… и даже не так. Мне некуда пойти больше, потому что постучишься в чужую келью – и придется объяснять, где Целест и почему. Не хочу». — А ты? — Не знаю. Никогда не любила книжки. У меня есть огонь, яд и шипы – зачем мне буквы на бумаге? — Аида вздохнула и потрепала Рони по затылку. – Не забивай себе голову. А я пойду, пожалуй… Она оглянулась в просвете двух стеллажей: — Кстати, Вотан считает, что если правда хочешь что-то вызнать, – так у рыночных гадальщиков. А точнее, у дешифраторов. Не все из них шарлатаны. — С-спасибо, — проговорил Рони вслед. Он занялся книгами, и вскоре пальцы его покрылись сухой пылью, похожей на пустынный песок; вместе с тусклым зеленовато-желтым фонариком мигало само время. Он едва сдержал крик. Вернуть книги на место — еще несколько мучительных минут; Рони нужно убедиться — просто видение (мистики все чокнутые), его не выбросили в никуда, словно беспородного щенка. Он оцарапал нежную кожу между пальцев острой кромкой бумаги и промокнул кровь языком. От металлоидного запаха страх возрос до паники. Он побежал прочь. Поскользнулся и едва не скатился кубарем с вереницы ступеней. "Целест!" — едва не позвал он. Но удержался: его не ждали.