Принцип подобия

Вербена отдала последний леденец. Ананасовый и желтый, словно одуванчик, он отдавал химией и кислил на языке. Целест грыз его — пытался перебить привкус металла и разложения. И курил. Ананас с табаком или табак с ананасом. По сравнению с обледенелым подвалом, зимний Виндикар – горяч, словно тропические джунгли. Целест перешагнул грань мира мертвых, дернул за хвост сторожевого цербера, и сбежал. — Но мы ничего не узнали, — наконец, сказала Элоиза. – Я смотрела эти диски на… хм, обычном компьютере. Там был код и вот это слово – Амбивалент. Я думала, он скажет больше… Ее передернуло, и вновь выбилась из-под бесформенного «маскировочного» капюшона прядь волос. Элоиза намотала ее на палец. Рони держал ее под руку, кажется, она не возражала. Все еще. «Они бы неплохо смотрелись вместе», — отстраненно подумал Целест; но перчатка Элоизы соскользнула, и он заметил похожее на обручальное кольцо с зеленовато-зеркальным александритом. – «…Итак. Амбивалент». — Да все понятно, — Тао пожал плечами. Он отобрал у Целеста недокуренную сигарету, затянулся. – Какая-то штука, вроде одержимого, только сильнее. — Не штука. Человек, — поправил Рони. Он собрал хороший урожай картинок-кошмаров — богатый и спелый, словно налитые соком, яблоки. Гладкий глянец кожицы, тонкие прожилки мякоти, а сок пахнет железом. Почти как кровь. Нужно возвращаться – на пост, в сердцевину Рынка, к шуму, разнузданному веселью, мелким дрязгам и пене недобродившего винограда. Виндикар никогда не спит, не знает отдыха и апатии. Виндикар жив. Подвал и его обитатель – нет. «И умер он до того, как выросли ресницы», — Целест встряхнул пустую пачку из-под сигарет. Несколько табачных крошек приземлились на обмороженный асфальт. — Человек, — повторил Целест. – Нужно найти его и уничтожить. Амбивалент или черт с рогами… — Послушай, ваши не идиоты. Наши тоже. Наверняка, они знают, — Элоиза высвободилась из «объятий». – Эти твои диски, хоть и контрабанда из Архива – да-да, я знаю! – но не самые секретные в Мире Восстановленном. Просто нужно убедить действовать, убедить, что это не «антинаучные бредни»… если это правда так, но я верю дешифратору. Собрать отряды Гомеопатов – не только Магнитов, но и ученых и даже теоретиков, подключить стражей и военных, организовать поиски, и… Она осеклась. — Методы обнаружения: нет, — процитировал Авис. Он взмахнул руками, удерживая равновесие на льду, и впрямь на манер ленивой медлительной вороны. – Методы уничтожения: нет. Мы обречены. Эта дрянь сведет с ума и подчинит всех, кто еще нормальный, а Магнитов просто сметет прочь. Как крошки со стола. Авис запрокинул голову назад, выставив угол кадыка на тощей шее. Наверняка, воображал себя пророком. — Заткнись! – Вербена накинулась на него – с ногтями и маленькими кулачками, ей приходилось подпрыгивать, чтобы царапать долговязому Авису плечи – сквозь толстую мантию и свитер под ней, смешное зрелище, смешное и жуткое. – Не смей! Заткнись! — Уйми свою бесноватую! – Авис отшатнулся. — Сам такой! Целест обнял Вербену: — Она права. Заткнись. Может быть, Сенат и Гомеопаты верят устаревшим данным и сложили лапки, но пока я жив – не сдамся. Надеюсь, что вы все тоже. Целест сглотнул. Он вспомнил безумного Тиберия с болотными язвами, обугленного до черно-розовых прожилок плавленой плоти и тоже безумного Иллира. И — х-ха! – куклу с ресницами из шипов. Он втянул прохладный воздух полной грудью. — Поймаем мы этого Амбивалента. Поймаем и уничтожим. В Цитадель возвращались по свежевыпавшему снегу, желтым искрам фонарей – рано темнеет, или потерян счет времени, нудным тягучим часам. После того, как приехал в золотисто-бежевом мобиле и в сопровождении десятка стражей Кассиус, забрал Элоизу и Вербену, — не разговаривали. Каждый о своем. Целест, помимо всего прочего, о том, что нужно объяснить матери насчет Касси. Неплохой он парень – о Элоизе заботится, с Вербеной покровительственно галантен… к ним с уважением. Мы выросли, мама. Твой сын – легальный убийца, теперь и не только одержимых. Наградил старого солдата ресницами-шипами. Мы выросли, мама. Твоя дочь – член Сената, наравне с отцом решает в слепящем доме-без-теней судьбу Эсколера. Вполне способна выбирать — мужчину тоже. «Но я обещал», — скрипело где-то в шейных позвонках, в колесах облезлого мобиля — вместе со снегом и хрустким морозцем. Целест вывернул регулятор печки на максимум, и стекла подернулись туманом от дыхания. Рони смотрел в слепое бельмо окна. На заднем сидении обиженный Авис бормотал под нос что-то насчет «неблагодарных», а Тао нехарактерно прикусил язык. Наверное, его вымотала «сфера». Хорошо, без одержимых обошлось, до утра ресурс восстановится. «Мы обречены. Амбивалента не остановить. Чушь. Все живое можно убить… и мертвое тоже». Вокруг Цитадели клубился кофейной гущей с вкраплением снежных сливок, сумрак. Видимо, власти города сочти, что пиро— и электрокинеты об освещении позаботятся самостоятельно: в паре фонарей едва теплился мутный, похожий на куриный бульон, свет. Целест потер лоб, предвкушая ужин и вожделенную тишину; он обдумает еще разок, как объяснить матери, про Амбивалента, и… что им с Вербеной делать. Магнит и богиня – неравная пара. Мысли рассыпались, словно давешние леденцы – круглые, они разбегались по углам, выскальзывали. Целест не завидовал телепатам: со своими бы справиться, а они еще и чужие раздумья слышат. Ему необходимо немного покоя – теплой комнаты и холодной подушки. Но из распахнутых ворот текли голоса. — Там суета, — устало проговорил Рони. Авис прекратил бурчать, огладил и без того зализанные волосы: — Общий фон – тревога. Чего-то дрянное приключилось. Целест едва удержался от нового «заткнись!» Мобиль пробился сквозь суету. Чернокожий парень с акцентом южанина цокнул языком и сорвался с поста, побежал то ли помогать, то ли вклиниться в толпу зевак. — Дрянное дело, — повторил Авис. Он не дождался, пока Целест припаркует мобиль, выскочил в камень, снег и снующих людей, рослый мужчина – ученый едва не сбил с ног. Разворошенным муравейником была Цитадель, знакомые и полузнакомые люди куда-то торопились, компании по три-четыре человека курили и обрывисто, восклицающе спорили под голыми деревьями. Будто взорвалась бомба, а они и не заметили – но Цитадель на месте, антрацитовая и предвечная. «Да что случилось?» Целест поймал за рукав мальчишку лет двенадцати, замерзшего, с красными оттопыренными ушами и красным же пуговичным носом. — Чего все бегают? Мальчишка округлил глаза. В них полыхали блики чужих фонарей и факелов. — Одержимых куча, наших дочерта положили… И злые, гады, будто научил кто драться. Одного только схватили, там он, — махнул рукой. «Там» означало – в Цитадели. Вполне можно догадаться. Мимо пронеслись двое с носилками, волокли раненого. По разбитому черепу – словно клубничный джем поверх волос – Целест определил: несчастному не жить. Комья крови вмерзали в снег, прилипали к подошвам. Темнота разжевывала. — Подойдем ближе? – сказал Рони. Суета – шторм, а он – маленькая мягкотелая рыбка. Легко разбить о камни, вдребезги, в скользкую резко пахнущую муть внутренностей. Эмоции переполняют до тошноты. Рони выставил руки перед собой, словно лунатик. Он пытался идти и боялся, что собьют с ног. Иди за Целестом. Он сильный и он не чувствует всего. Вместе доплывем до тихих вод. Возле входа рыдали две девушки, спрятав лица в ладонях, и вещал Кристоф – один из старших теоретиков, твердил что-то о «нашей победе», утешал. Доносились смачные ругательства и проклятия. Кто-то перекинулся междометиями с Целестом, похлопал Рони по плечу, он едва успел кивнуть в ответ. А потом отстал. Рони замер посреди просторного холла; выстроенная по образу и подобию средневековых замков, Цитадель нависала лестницами, недосягаемыми окнами и голосами-призраками. Целест ушел, а он остался, и не знает куда идти. В столовую? В келью? Обратно на улицу, может быть, даже бежать прочь? — Рони. — Аида, — развернулся всем корпусом, и теперь опознал одну из плачущих. – Аида, ты… — Не надо меня читать. Все и так ясно, правда? Да. Убили. Губы распухли, словно мокрая губка. Аида не пользовалась косметикой, а сейчас глаза ее не шире, чем у Тао. В спутанных волосах застряли щепки, на рукавах комья грязи и ссохшейся кровяной корки. Рони прикоснулся к ее запястью, и обнаружил, что у Аиды оторван мизинец. — Богатый, мать его, райончик. Клуб «Вельвет», — Рони передернуло, он отпустил больную руку и потянул Аиду за вторую, здоровую – подальше от середины холла. Тут их растопчут. Под лестницей спокойнее, таков крысиный инстинкт. — Богатый райончик… пятнадцать одержимых, Ро. Пятнадцать, — Аида рассмеялась. Ей выбило два зуба, влажно и уязвимо хлюпали прорехи в деснах. Она прислонилась к стене, сползла, задевая какие-то жестяные ведра, швабры. Рассыпались с грохотом – грохот не услышал никто. — Созвали всех, кто поблизости был. До вас досигналить не получилось. Далековато, наверное… Рони подумал о подвале и ледяных стенах. Наверняка, глушили сигнал. Он кивнул. — Далековато. — Штук двадцать их было. А может, больше. Вотан кого призвал, кого просто, — выразительное движение, словно откручивала цыпленку голову, из мизинцевой культи проглянул костяной осколок. Рони осторожно коснулся обеих ладоней. Ладони у Аиды были жесткими, как доски. — Т-сс. — Мы ничего не могли поделать. От «Вельвета» пара угольков. Так и надо богатеньким задницам. А людей жалко. Пол-района как веником вымело. Начисто. Даже обломки не везде – где испарило, где вплавило в асфальт. Вместе с жителями. Такая, мать его, и-икебана… Рони представил клуб, полный вкусных запахов, блондинок с голыми плечами и бумажных цветов. Цветы сгорели первыми, наверняка. Жаль. Интересно, выжил ли бармен-привидение? Бродит ли на руинах, гремя бокалами и стеклянными цепями? — …Они заставили его выблевать собственные кишки. Выблевать. Именно. Из горла вытащить, такая будто веревка – красновато-коричневая, будто фокус показывал, — Аиду заколотило, и мелко подрагивали спутанные волосы, осыпалась комковатая труха. Рони обнял ее, пахло от девушки горько и резко – потом, грязью. Дрожала часто-часто, загнанной лошадью; Рони вспомнилось, как отбили заблудившуюся в кустистом и редком северном лесу кобылу-трехлетку у белошкурых облезлых волков. Волков-то расстреляли – подмоченным порохом и ржавыми ружьями, а кобыла билась, ржала и в конце-концов последний патрон ей достался. Зато Аиде он мог помочь. Вторгнуться в податливое из-за шока, словно моллюск без раковины, сознание, разлить воды на чересчур яркие краски. Кровь красна, а уголь черен – серое мягче, серое приятнее. Крысиный цвет. Рассейся до матовой радуги. Пусть блекнет, пусть гаснет. Он хотел, чтобы Аида уснула – может быть, прямо здесь, Рони попытается донести до кельи. Воин оттолкнула его: — Не надо. Не надо меня анестезией пичкать. — Я… — Спасибо. Но не надо. Сейчас хочу ненавидеть. Единственного одержимого поймали. Который, ну… ты понял. Я хочу с ним… поговорить. Мне нужен мистик в пару. Звучало вроде светского приглашения – в театр, к примеру, на балет с Вербеной-танцовщицей. Вечер пятницы, не опоздайте. Рони достал из кармана чистый платок и промокнул рану Аиды. — Потом покажи врачам, — он укрепил повязку аккуратным узлом между большим и указательным пальцем. — Пойдем. Эпицентр — столовая. Неудивительно, место, где принимают пищу привлекательно и для иного действа. Хлеб и зрелища. Целест протолкался, пользуясь локтями и природной верткостью. Кто-то больно толкнул в диафрагму, он не остался в долгу. Слышались возгласы, стоны и ругательства. Цитадель распухла, будно загнившая рана. В столовой воцарилась духота от нескольких сотен легких, горл и ртов. Кто-то раздвинул стоящие ровными рядами столы с лавками, освободил пространство — спасибо, выгадал немного места. Водовороты толпы сгущались вокруг очевидцев. Целест попытался подобраться к знакомому воину, теперь он зажимал пустую глазницу, слюдяными слезами истекал выдавленный глаз. Не подпустили — жадно хватали каждое слово, будто голодные кошки — требуху. — Одержимый там, — вынырнул Тао. Еле живой после "сферы", он активизировался, будто от дозы веселых таблеток; каждому свое — в том числе и наркотики. Черные глаза блестели, он улыбался большим лягушачьим ртом. Он схватил Целеста за рукав и поволок туда, где обычно возвышались огромные кастрюли с варевом, где выдавали еду. Отодвинули один из столов, примотали к нему одержимого... одержимую. Блондинка с голыми плечами и жемчугом. У нее острые черты лица — лица умирающей, у нее зубы оборотня и волосы мягкие, как материнская любовь. Блондинка была одета в причудливо изрезанное, дабы открывать самые интересные части тела, платье цвета сердцевинки розовых лепестков. Теперь ее наготу прикрывали бесформенные лохмотья. Целест подумал о растоптанных цветах. На предплечьях, запястьях, между ног и поперек всего тела, пульсировали зеленые нити нейтрасети. — Единственный... то есть, единственная. "Физик". Остальных уничтожили на месте, а наших погибло двадцать человек и еще столько же ранены, — сообщил Тао, одновременно возбужденный и деловитый. "Точно наркоман". И потом: "Девица-то из аристократов... никто не застрахован, верно, папочка? Перед эпидемией и Амбивалентом все равны". Целест не сомневался: Амбивалент существует. И может быть, сейчас наблюдает откуда-то – желтым рысьим всевидящим оком, скалит кривые зубы и хихикает. «Новые одержимые. Уничтожить нас». Иллир предупреждал. Но Сенат твердил об «антинаучных бреднях», и все, что могли сделать Гомеопаты – принести больше жертв, тщетно пытаясь откупиться. Целест обернулся на одноглазого, выдавленное месиво стер кто-то из лекарей, обрабатывал нечистую рану. Блондинка-одержимая корчилась на расстоянии пары метров. Целест разглядел пепел и запекшееся мясо на акриловых ногтях. Амбивалент существует, о да… Он увидел Глав – вернее, Винсента и Декстру, мистик и воин стояли в изголовье одержимой, словно лекари подле умирающего. Если они боялись, ненавидели или вообще испытывали какие-то эмоции, Целест не уловил – впрочем, он и не телепат, верно? Толпа бурлила возле старших Магнитов, и оседала, будто разбившись в мелкую изморось о скалы. Чуть поодаль Флоренц вместе с парой молодых девушек-ученых зашивали раны Магнитам. Пациент Главы, кряжистый, словно гном из легенд, бородач приглушенно ругался – несколько раз дословно процитировал Бена-Героя; Целеста передернуло. — Мы должны… сказать, — проговорил Целест. Поблизости Тао. Рони нет. Где Рони? С ним проще… Авис вон, сует нос к одержимой, словно сам собрался ее призвать – дурак, она же «физик»… отпихнули, оттерли вглубь, спорят. Винсент их сдерживает. Может быть, если бы не этот ходячий эмпат-транквилизатор, обитатели Цитадели взбунтовались бы. Магниты испуганы. Да и другие Гомеопаты тоже. Нырнул вглубь, к неровному дну – камни и останки утопленников, пиратские сокровища и ядовитые морские ежи. Блондинка заверещала: «Вы трррупы! Трррупы!», вибрируя сладострастно, словно приглашая воспользоваться ее матовым жемчужным телом – перед смертью. Трррупы. Целест ощутил, что захлебывается; он забился в толпе – водовороте; поплыл к неясному зеленоватому свету. — Амбивалент, — выдохнул Целест. Он добрался до Винсента и Декстры; волосы воина трепетали черным холодным пламенем – знак траура. Главный мистик был непроницаемой глыбой, айсбергом – о такой когда-то разбился разрекламированный корабль. Но Целест ведь уже вынырнул? — Амбивалент, — выплюнул он, отравленную соленую влагу. – Причина всему. Он существует. Мы знаем. И вы знаете, правда? Это Амбивалент сотворил с ней, — указал пальцем на блондинку, — И с другими. Разумные одержимые – дети этой… твари. Мы должны остановить его, кем бы оно ни было. Ближе к последним словам повисла тишина. Гортанное «трррупы» вклинивалось в редкие стоны раненых. Цитадель внимала. «Теперь знают все», — Целест улыбнулся уголком рта. – «Тем лучше. Мне осточертели эти гребаные тайны». Он выхватил из толпы побледнелое до оттенка слоновой кости лицо Тао. Ависа, шевелящего губами: «Зря ты…» — распознал с чуткостью глухонемого. Потом заметил Рони под руку с Аидой, девушкой-Магнитом, от которой когда-то спасал. Среди Магнитов нет врагов, вспомнилось из уроков еще Тиберия, а потом и Декстры. Мы братья и сестры. Мы единое целое. Гомеопаты, чья сила зло, но служит во благо – исцеляет подобное подобным. Рони кивнул из толщи голов и серых мантий. Целест продолжил. — Какой смысл скрывать? Вы ведь этого добивались пытками одержимых, выяснить хоть что-нибудь об Амбиваленте от них? Поэтому приказывали доставлять живыми, для этого мы превратились из санитаров в Инквизицию. Антинаучные бредни» — правда… Ведь правда же? Господин Винсент? Госпожа Декстра? Запнулся, захлебнулся глотком влажного душного воздуха. Декстра – будто каменная, статуя античной богини войны, Ники Самофракийской. Недостает крыльев и меча, но их легко представить – да и зачем Магниту меч. Огонь сильнее. Ее огонь выжжет живое и мертвое. Финальным очищением. Винсент почему-то улыбался. Грузная фигура воспринималась расслабленной, мистик точно грезил наяву, но Целест осознал: Виндикар, а может, и вся Империя в руках этих двоих. Винсент мог бы подчинить каждого Магнита и человека – просто кивком; целый мир «отключенных», послушная паства. «Я пред ликом богов. Ну и ладно». — Да, — сказал Винсент, закрывая лицо распухшими подагрическими ладонями, — Амбивалент существует. Амбивалент пробудился. Это правда. Теперь молчание пульсировало. Точкой материи перед Большим Взрывом. Умолкла даже (трррупы, трррупы) блондинка. "Я пред ликом богов... но даже боги беспомощны перед Амбивалентом". По-настоящему жуткое откровение. Так ребенок узнает, что он и мама с папой смертны. Может быть, на могиле раздавленного мобилем любимца-кота. «Томми теперь на небесах с ангелами, детка… да, все мы будем там». — Без паники, — на всякий случай рявкнула Декстра, словно предлагая бояться ее, а не какую-то неведомую тварь. – Каждый из этих… разумных одержимых знает о своем хозяине. Пока они молчат. Винсент кивнул: молчат – означало непроницаемость сродни свинцовому резервуару. Целесту захотелось нырнуть в толпу. Поздно. Уже полез на баррикады. Декстра продолжала – ее лицо из-за пламенных отбликов заострилось, словно ритуальная маска: — Пока. Мы просили помощи у Сената, но, видимо, придется обходиться своими силами. Что ж, теперь вы все знаете – но пусть каждый помнит, что страх и отчаяние дурные помощники. Орден Гомеопатов однажды спас цивилизацию, спасет и второй раз. Вопросы есть? Вопросов не было. Целест вглядывался в грифельно-серую толпу. Пытался ощутить каждого, подобно тому, как ловят «волну» эмоций эмпаты. Вот возбужденно шепчется стайка малышей во главе со знакомцем-гидрокинетом. Лохматый Магнит ухмыляется молоденькой, совсем девчонке – ученой, мол, не бойся, я ведь с тобой. Теоретики чиркают что-то в блокнотах. Тао подтянулся на цыпочках и зажал рот напарнику – видимо, чтобы окружающие не слышали мрачных прогнозов. Только не сейчас. «Мы выживем, правда?» — Тру-у-упы. Тру-у-упы, — завелась одержимая; заунывный вой, словно суку палкой отдубасили. Целеста передернуло. Не его одного – даже Винсент разомкнул кожистые веки, поморщился. — Прошу разрешения на допрос и призыв, — выступила Аида. Рони по-прежнему стоял рядом. – Мое имя Аида Райто. Одержимая убила моего мужа и напарника, но он удерживал ее в течение всей операции. Она моя по праву. — Это так, — кивнула Декстра. – Ты – воин. Кто заменит вторую половину на призыве? — Я. Иероним Тарк, — голос сорвался на фальцет. Рони покраснел. — Дозволяю, — поставил невидимую печать Винсент. Целест понял, его шоу закончилось – пора спрыгивать со сцены и уступать другим. Публичная пытка, публичный призыв. То, что доктор прописал – доказать, мы сильнее одержимых, насытить кровью и местью, и возможно, учуять след Амбивалента. Почему бы и нет? Целест хлопнул Рони по плечу: — Валяй. Выуди из нее все, что можно. Рони чувствовал себя обернутым в вату. Вата затыкала уши, глаза, заползала волокнисто в рот, перекрывая дыхание и доступ света, звука, мыслей. Барьер он выставил нарочно, боялся, что чужая паника разорвет изнутри, словно бумажный пакет; задыхался теперь в изоляции. И охотно вылупился из невидимой «ваты». Блондинка выгнулась навстречу, игриво повела бедрами. Рони натолкнулся на преграду — естественную защиту «физика» — неправильно это, подобное лечится подобным. На свободе одержимая испепелила бы уже незадачливого Магнита-мистика. Призывай своих – не тронь чужое. «Ну же. Хоть что-нибудь. Амбивалент… теперь я знаю, что искать. Мы все знаем. Так проще, наверное». Шмыгнул носом, пытаясь учуять табачный дым (где ты, Целест?) и волглую сырость пыточной камеры. В толпе – тяжелее; Рони ощутил себя фокусником, только вместо кролика с пушистыми ушами и розовым влажным носом, вытягивал… «И-и-информацию». Возле уха сопела Аида. Дожидалась своей очереди — не отключи, нет, она не позволит, чтобы убийца мужа подохла, не сознавая причин казни. Разумные одержимые – не омертвелая гангренозная гниль, как прежде. Дети Амбивалента – враги. Рони зачерпнул ненависть Аиды, словно снулые воды серного источника – направил на опутанную нейтрасетью блондинку. Она дернулась навстречу, изогнулась, раздвигая бедра – под обрывками платья белья не оказалось; Рони сглотнул. «Она не человек. Она – часть Амбивалента…» Вместо воя – томные придыхания, за подобные проститутки в Пестром Квартале дерут втридорога. Кто-то из зрителей зафыркал, кто-то хихикнул напряженно. Уведите детей, — послышалось из третьего угла. «Не тем занят», — из четвертого. Рони вспомнил мед и ваниль – белую кожу Элоизы, у нее другой оттенок. Одержимая – словно русалка, матовая муть нежити. Элоиза яркая. Элоиза настоящая. Рони останется верен ей, даже если она выбрала другого… Сделай правильный выбор. Как всегда. Одержимая заорала, теперь от ужаса. В тот момент Целест измочалил сигарету и рассыпал на каменный пол табачную крошку. Кошмары протянулись от стола-эшафота; несколько мистиков хмыкнули – видимо, оценив работу собрата. «Тарк молодец», — с легкой завистью пробурчал Авис, извивались змеи-волосы. Целест сравнил его с Горгоной. «Но сейчас не твой выход. Эта Аида назначила заменой не тебя». — Ничего, — Рони «отпустил» одержимую. Голубые глаза ее покраснели – ни единого целого капилляра, видения испепелили изнутри. Золотистые волосы потемнели – одержимая разбила голову о «прилавок», где обычно стояли объемистые кастрюли и сковородки с едой. Рони облизал потрескавшиеся – на морозе, наверное, — губы. — Как обычно. Они молчат. — Сейчас заговорит, — Аида, будто разочарованная неудачей, оттолкнула его. Рони отвернулся, закрыл глаза. Он знал, что будет. Он заранее ощущал вонь горелых внутренностей, испражнений и захлебывающийся крик боли – страдания не бешеного зверя, но разумного существа. Разумного… врага. «С меня довольно. Пожалуйста», — он протиснулся в толпе и выскочил из столовой, думая о том, что нескоро подойдет к раздаче за добавочной порцией обеда или ужина. Несколько дней придется питаться в забегаловках. Он добрался до кельи и, не снимая грязной мантии, рухнул на кровать.