Принцип подобия

Календарей у Целеста отродясь не водилось – дни похожи, как веснушки. Выходные и празники ничего не значат, у болезни отпуска нет, и у Магнитов тоже. Весну угадывал по перестуку тающих сосулек, травяному запаху и по тому, что прятали в глубину шкафа теплую одежду. Рони, наверняка, еще по заразной, хуже гриппа, всеобщей эйфории – лейтмотив, сродни закрученной мелодии. Календарь он купил, чтобы зачеркивать дни: Объединение решили назначить на первый день весны, первый день нового года – пробуждение от серо-белого сна, зимней спячки. Люди не так и далеки от ящериц и сусликов – без солнца и тепла тяжко из норы или из-под камня выползать. До эпидемии новый год праздновали, знал Целест, посреди зимы – старый бог людей родился в самую темную и студеную ночь года, но не принес счастья ни себе, ни последователям: бог умер, его мир умер. А Мир Восстановленный не желал радоваться снегу и льду. Вычеркивал, вдавливая в шероховатую дешевую бумагу, время до весны – на календаре, подвешенном над кроватью, была изображена улыбающаяся Вербена, и в те вечера, когда не встречался Целест с прототипом — разговаривал с картинкой. Или с Рони – о Вербене и об Объединении. У идеи-фикс запах клейких лиственных эмбрионов. И цвет зеленый – команда «вперед!» Целест не сомневался: все получится. Они ведь готовились – Элоиза и Кассиус правдами-неправдами то ли выбили, то ли подкупили, то ли просто обманули всех (кроме отца? Или его тоже? Она так и не рассказала, принося известие, как подарок на день рождения — в фольге с ромашками и угадай-какой-руке); Гомеопатов пригласили на празднование начала года официально. Сенатский гонец в черно-красной ливрее, выутюженной до крахмального хруста, под любопытными взглядами малышни, недоумевающими – Гомеопатов постарше и торжествующими – «заговорщиков» прошествовал к каждому из четырех Глав с официальным письмом. Авис по-вороньи предположил – мол, выставят взашей, но… Не выставили. «Дело теперь за твоей Вербеной», — хмыкнул потом посрамленный Авис. – «Посмотрим, как она убедит…» «Убедит», — в тот момент Целест смахивал на религиозного фанатика, спорить – себе дороже. Целест не сомневался. «Она воплощенная», говорил о Вербене Рони; она может убедить и объяснить доходчивее бубнежа о схемах, стратегиях и планах – и определенно эстетичней расправ в затхлой пыточной. Недаром, ее месяца два проверяли в Лаборатории и самой Цитадели – по всем параметрам мистик, причем сильный. Но нет – никаких мутаций. Талант, слава выжившим богам, не считается ни аномалией, ни приговором. Рони говорил, мол, Винсент способен целую Империю превратить в марионеток, пуговичноглазых зомби, однако Целест поставил бы на Вербену – она умеет убеждать. Без гипноза и иллюзий. Без «мозгожорства». «Она воплощенная». Пускай так. Люди должны узнать о войне – и принять в ней участие, настоящие гомеопаты-доктора ставили во главу угла пациента – если не организм борется с болезнью, что сумеет врач? Орден Гомеопатов помнит принцип подобия, зато запамятовал принцип исцеления – пора напомнить. А кумиру поверят скорее, чем политику или мрачному инквизитору в серой мантии в пятнах подсохшей крови. Властители умов, властители душ – в каждом поколении свои пророки. Их услугами просто надо уметь пользоваться, оплата по прейскуранту. А Вербене нужен только Целест. Она повторяла десять, сто и тысячу раз. А он повторял за ней. Подбитые карандашом, утопали числа на календаре, будто одно— и многоклеточные корабли в игре «морской бой». Целест торжествовал и готов был грызть остатки зубами – поскорее, черепашья упряжка, ну хоть чуть-чуть – быстрее. Так дети ждут именин и обещанного еще полгода назад велосипеда. Так заключенные грезят об освобождении. Порой казалось, будто двухмерная Вербена выгибается со стены и помогает зачеркивать злополучные цифры. Когда наступит весна – объединятся Гомеопаты и… все остальные. Когда наступит весна, уничтожат Амбивалента. Когда наступит весна, Ребекка Альена простит Целеста. Когда наступит весна… «Мы с Вербеной будем вместе – по-настоящему. И уж точно – навсегда. Как в старых книжках, верно?» «Конечно», отвечал Рони, неизменный и невозмутимый, словно булыжник – избела-серый камень с вкраплениями кварца; на брусчатке не расти цветам. Провисала пауза, но ее можно списать на типичное-типичное слов не хватает. — «Именно так». Зима – тоже женщина: на непривечание обиделась, погрозила напоследок морозным кулаком – в начале февраля завалило Виндикар чуть не по шпили Сената и Цитадели, да и хлопнула дверью досрочно. За неделю до празднеств воцарилась жара почти июньская. Из вспухшей комковатой земли поперла одурелая, пронзительно-салатовая, как «химические» краски, трава, а не менее одуревшие от такой смены температур жители вытаскивали футболки и сандалии, задумчиво поглядывая на свитера и пальто – убирать их или не стоит, вдруг зима передумает и доработает положенный срок? Для празднеств выделили, конечно, Площадь Семи – самую просторную и самую знаменитую. Целест подозревал, что отец его выступал против: Площадь Семи, несмотря на пропаганду и официальные версии, ассоциировалась в народном сознании с чем-то антиполитическим, бунтарским, вроде булыжников или скрещенных серпа и молота (символа одной из древних, построенных «на» и «в» крови, империй). Но – она же самая просторная, куда денешься? Каждый год спорят, и каждый год празднуют на Площади Семи, к которой удобно прилегают пара скверов с фонтанами и скамейками, и которую нетрудно оцепить стражам и Магнитам. Безупречный аргумент: все для вашей безопасности. Стучали молотками и вжикали пилами строители еще по морозу – первый день года должен быть отпраздновать, а как зарядило солнце – веселее работа пошла, Целест и Рони каждый день урывали хоть полчаса, бешеной собаке сто верст не крюк, — заглянуть, как складываются из бело-желтых, пахнущих смолой и орехами, досок складывают подмостки – сцену. На ней выступать будут сенаторы, само собой. И Вербена. Вербена – тоже. Эпидемия, должно быть, зиму провожать отправилась – ни единого случая одержимых, один раз подозревали «психа» — оказался шарлатан-жулик, выманивал банальным гипнозом в порту кошельки. Сознался, едва схватили его Магниты – и позорно обмочил штаны, а уж стражам и старой-доброй тюрьме обрадовался, как поцелую прекрасной принцессы. «Будет нелегко убедить простой народ, что мы не чудовища», вздохнул Авис после того, как услышал от Тао эту байку. «Ничего, получится!» — Целест как раз думал, что пора зачеркивать очередную закорючку на календаре. Первого марта он проснулся в четыре утра. За окном фиолетовыми пятнами ползли облака, до восхода – часа три еще, но на старом брюзге-вязе уже свили гнезда и горланили горлинки, и пестрил зачеркнутыми метками календарь. В предрассветном сумраке улыбалась Вербена. Целест считал уже секунды; сев на кровати, гладил шероховатую бумагу. «Что важнее? Амбивалент, объединение или помолвка? Магниты почти никогда не женятся, а уж из «нормальных людей» кто пойдет за мутанта?.. Вербена. Вербена пойдет». Она кивала с плаката. Пробивался прохладный, пахнущий ивовым (вербеным) цветом, ветер. Ранняя весна. Хороший знак. Рони на соседней кровати спал с полуоткрытыми глазами – не первый раз, Целест когда-то пугался, потому что напарник здорово смахивал на мертвеца или кататоника, потом привык. Белки и сетчатка сизо отражали мутные, засеянные облаками, небеса. Губы шевелились – может быть, Рони читал его, Целеста, и его грезы превращались в сон. Целест спрыгнул с кровати и пихнул Рони под бок: — Просыпайся. Сегодня… Рони скривился – Целесту будто зажженную спичку за шиворот засунули. Действо не начнется раньше полудня, Магнитов призовут к девяти-десяти, зачем торопиться? Он зевнул, взъерошил волосы – они растопырились прозрачными ежиными иглами. Умыться и действовать. Сегодня великий день, и… «Помолвка. Целеста и Вербены. Элоизы и Кассиуса. Будто надписи на заборах – с «плюсами» и сердечками, подобной наскальной живописи тысячи лет. Я не добавлю своего. Пусть так. Я выбрал сам». Он опередил Целеста – нырнул в ледяной душ с головой, целиком, словно смывая недостойные «лучшего-друга» мысли. На Площадь Семи подвезли к семи утра – еще пустынная, она пахла смолой свежих досок, почему-то бумажным клеем и неотвязно – листьями. Стражи косились на Магнитов, старались держаться подальше – впрочем, как проверил Тао, выпивкой делились. Толстый страж, усыпанный веснушками до сходства с перепелиным яйцом, хмыкнул — «Не понимаю, чего вас нелюдями кличут, нормальные ж парни и девчонки». Щербато усмехнулся Аиде, но та отвернулась. Она до сих пор не нашла постоянную пару – вместо убитого мужа. Периметр Площади – плюс несколько дежурных постов в маленьких скверах, скорее для очистки совести. Стражи маскировались под столбы, Магниты – под камень. Черно-красное и серое. Нельзя мешать веселиться. Фиолетовое смыло прочь, день иззолото-лазорево выкатился – сразу, целиком, беззастенчиво. Все приветствуют весну, все приветствуют тепло – Вербену тоже будут приветствовать, думал Целест, ловя взглядом ранних посетителей Площади. Пока не гуляк, все больше торговцы палатки ставили, да кто-то из мелких чинов городской администрации суетился. Всякий раз, минуя Магнитов, отдергивались, будто от кипятка. — Они нас боятся, — Авис традиционно позаимстовал у Целеста сигарету. — Не больше, чем обычно, — возразил Рони. У него уже заныли ноги – от одной мысли, что придется стоять навытяжку до вечера, делалось дурно. Рони прислонился к фонарному столбу. А Целесту хотелось вогнать шпоры в атласные бока времени, или хотя бы наподдать под зад. Сколько можно тянуть? Он ждал слишком долго. Полосатые и цветастые палатки расцвели подснежниками. Вообще-то в этом году подснежники отцвели в середине февраля еще, тоже озадаченные внезапным теплом. Палатки замещали их. А в палатках – набор «все для праздника», лакированные сахаром яблоки и пунш, бублики в россыпи ванильной пудры и жбаны кисловатого пива. Пахло углем жаровен и гуталином – сапоги начистили до бриллиантового блеска. На Площадь Семи вели семь улиц – между прочим, официальное толкование названия, и по каждой из них тянулись люди. Кто-то вертел черно-алые флаги на тонких деревянных палочках, похожих на свежие кости. Кто-то заранее хлебал пиво и терпкое прошлогоднее вино – дешевле «догнаться» заранее, на Площади заломят вдесятеро. Рони и Авис жмурились от наплыва мыслей, эмоций и образов. Потом вылавливать надоело – отсекли экраном. Авис стрельнул очередную сигарету. — В прошлом году замерзли до сосулек в носу. Спасибо, хоть тепло, — припомнил он. — Правильно. Так и должно быть, — Целест смотрел в разномастную пестрядь улиц, блекло-зеленую кашу первой листвы, туда, где розоватый горизонт смыкался с землей. – А ты можешь предсказать будущее? – внезапно развернулся к мистику. Тот ведь хвастался – ясоновидящий, мол. — Могу, Целест. Оно тебе не понравится. — Д-да? — запнулся, но сделал вид, что веселится. – И что тебе привиделось? — Красное, — ответил Авис. – Много, много красного. Но твой век долог, Целест. Рони вкатился между ними, как слегка подтаявший и липкий снежок: — Да ну? – фыркнул он, и Целест ощутил будто прикосновение мягкой лапой. Кроличьей счастливой лапкой – все будет хорошо, — А про меня чего-нибудь насмотрелся? — Про тебя? – Авис смерил сверху вниз, в профиль – одним глазом. – Ты останешься со своим напарником. Навсегда. — Как непредсказуемо! — через Целеста фыркать, и оттягивать воротник – жарковато с утра, розовое солнце желтеет и спеет быстрее диких груш, — Эдак и я могу предсказать… вот например, что через пару часов здесь яблоку негде упасть будет. Засахаренному. Он не ошибся. Крупой из дырявого мешка ссыпался народ – уже толкались локтями, протирая местечко поближе к сцене. Пахло ванилью, корицей и некрепким алкоголем (крепкий власти города запретили – во избежание беспорядков). На вычищенной площади потихоньку воцарялись промасленные обертки от яблок и пирожков. Народ веселился, шумно спорил, кое-где уже мерялись силой, пели и даже целовались. Все ждали весны. Все ждали завершения – и начала года. Эпохи, думал Целест. Несколько молодых стражей затянуло в толпу – к чертям дежурство, пока начальство не видит, будь поближе к народу. Неплохая, между прочим, политика. От Магнитов, как обычно, держались подальше. В группке парней один – бритый и в щетине, похожий на лупоглазого ежа, сально пошутил насчет Вербены; Целест мигом кинулся к «обидчику» — но на дуэль вызвать не успел. «Еж» сотоварищи смотались от «чокнутого мутанта» — аж пятки сверкали. Натурально – подбоем на каблуках. — Это очень продуктивный способ подружиться с обычными людьми, — прокомментировал ехидный Тао. Целест только плечами пожал. По мере того, как переполнялась Площадь Семи, ожидание перевешивало – невыносимо. Каждая минута весила тонну. Или две. Остальные Магниты скучали или беззастенчиво злоупотребляли страхом – например, бесплатно добывали сэндвичи и пунш на апельсиновых корках. Неподалеку хмурилась Аида. Она изгрызла губы, и те смахивали на пару кусков сырого мяса. Рони ловил себя на том, что смотрит на вспухшие пиявками губы, с тонкой, едва наросшей кожицей и близкой кровью – отталкивающее притягивает. Оглянувшись на Целеста, Тао и Ависа, Рони шагнул к Аиде: — Ты до сих пор без пары, — заметил он. — Обещали подыскать. Одна не останусь, куда ж денусь, — кажется, Рони слышал уже подобное, или просто в чьем-то разуме прочел. – Да и разница-то… В тот момент она размышляла о мозоли на мизинце и потрескавшихся губах, их нужно смазать, что ли. Ее не преследовали кошмары – Магниты быстро забывают лица умерших, особенно воины. А мистики умеют экранировать и списывают в архив. Универсальные солдаты-киборги-дешифраторы – не умели, поэтому и проиграли. Плоть совершенней железа. Железо не восстановится само – всякая плоть живет до смерти. Рони открыл рот, чтобы пожелать хорошего года, вспомнить полагающиеся фразы – удачи-счастья-здоровья; тысячи лет люди желают одного и того же, как правило, не получая желаемого. Рони сплел иллюзию терпковатого цитронового аромата, окутал им Аиду. — Эй. Я предупреждала: не лезь… — «ко мне в мозги», не договорила девушка, и сжала его ладонь. Толпа загустела и выплеснулась к краям площади: приветствовали черно-алые мобили сенаторов, окруженные элитными стражами на нервных тонконогих скакунах – вороных, конечно. Целест был готов взобраться на ближайшее дерево, или зачерпнуть ресурс под левитацию – приехала ли уже Вербена; сдерживался пока, по-гусиному вытягивая и без того длинную кадыкастую шею. Он протиснулся к Рони и Аиде, дернул того за рукав: — Рони, ты Вербену чувствуешь? Мистик воззрился сначала на Аиду, потом, жмурясь, — куда-то в заляпанное солнцем и парой облаков небо, и только затем на Целеста: — На Площади несколько тысяч человек. Ты воображаешь, я способен «почуять» одного? — Не одного, а Вербену, — отмахнулся Целест. Неохотно вернулся на место. Рони покачал головой, кивнул Аиде – мол, извини, я должен быть на посту. Еще увидимся, день долог и дежурство сверхурочно. Рони улыбнулся через силу. Сегодня праздник, сегодня Объединение. Нужно начерпать радостного возбуждения – хотя бы у Целеста, тот искрит надеждой, словно игристое вино – пузырьками. «Хочу в Цитадель. Спать», — улыбка исчезла, едва Рони позабыл о ней. Захлестнуло – потянуться к Целесту, дернуть за рукав: пожалуйста, отойдем куда-нибудь. Хотя бы к паркам, там тоже нужны Магниты… Не имел права. Целест слишком долго зачеркивал дни. Рони вспомнил об улыбке. На улыбку не нужен ресурс. Гул всколыхнулся до экранов, а толпе пришлось потесниться. Гибкие лошади покачивали багряными перьями в гривах, косились на обступивших их людей – они были хорошо воспитаны и боялись наступить на чью-нибудь ногу. Всадники держались в седле навытяжку, на табельном оружии – длинноносых ружьях, переливались блики. К таким же блестящим мобилям тянулись тысячи рук – светлых и темных, тонких и мускулистых, обломанные ногти с каемкой грязи и хрупкий розоватый маникюр, и обгрызенные заусенцы, и пухлые младенческие ручки – матери вместе с детьми. Словно разорвать хотели – каждому по кусочку, мобиля, коня, стража и сенатора. На память. Толпа объяснялась в любви. Целест усмехался – толпа всегда признается в любви властям: на празднествах, где обещают пару бесплатных кружек – выпивки, да горсть серебра под ноги, пни ближнего своего да выхвати. И отворачиваются с плевками, едва поднимается хлебная пошлина. Вербену они любят бескорыстно. Вот в чем разница. Может быть, Элоиза и Кассиус будут хорошими владыками Империи Эсколер, но никакая власть не сравнится с богиней. Мобили двигались медленно – сантиметр за сантиметром, Целест представил водителей –аккуратные и чуть испуганные, как и конный эскорт – интересно, воткнуты ли у них перья в фуражки? Почему бы и нет? Толпа скандировала: Виндикар. Сенат. Кто-то даже – имена, не последнее – Адриан Альена. Элоизу помянули среди прочих – пару раз, большего не заслужила пока. Кассиуса Триэна – и того реже. Целест перехватил въедливый, как заноза, взгляд Тао. И демонстративно закурил, выдыхая дым в лица, макушки и стряхивая пепел на чужие мантии и рукава. Под неразборчивую ругать и угрозу «затолкать в зад», с сигаретой пришлось расстаться – ее втоптали в грязь, разнесли по крупицам, на чьем-то плоском каблуке дотлевала секунд пять искра. Рядовые стражи занялись делом – уже оттаскивали оборванного красноносого парня — пытался разгрохать бутылку из-под пунша о лаково-железный бок мобиля, усмиряли пару не в меру рьяных дамочек. Спокойно, думал Целест, все спокойно и мирно. Сущая идиллия. Лишь бы обошлось без одержимых. Пока толпа осыпала правителей воздушными поцелуями и ранними обморочными подснежниками – а стражи следили, чтобы не подмешалась где дохлая кошка или сгнивший еще зимой томат; со стороны сквера потянулись невзрачные мобили Гомеопатов. Рони дернулся, скорее почувствовав, чем увидев – из-за маленького роста видел он разве спины и животы, разноцветное месиво-толпу. Гомеопатов никто не охранял и не сопровождал – Декстра перемахнула через борт кабриолета (Рони подозревал, что кабриолетом мобиль стал оттого, что крышу когда-то ободрали, и проще было перелицевать, чем чинить), тряхнула факелом волос – и откатилось столпотворение, три и десять шагов назад. Глава Мистик – Винсент мобиля не покидал, напоминая глубоководную бескостную рыбу, которую зачем-то выволокли на поверхность. «Лучше бы он убеждал объединяться», — Рони покосился на Целеста, — «В нашу… вернее, в силу Винсента я верю. Я ее чувствую. А Вербена – просто хорошая танцовщица, не более того». Он не стал высказывать вслух, разумеется. Выбрался из песочно-бурого мобиля и засуетился, что-то бормоча Декстре, Гораций – бликовали стекла очков и золотая оправа. Флоренц командовал «отрядом» ученых – равняйсь, смирно. Откуда-то приволокли раскладной стол с пробирками. «Это что, реклама – протестируйся и вступай в ряды Магнитов?» — предположил Рони, и не удержавшись, потянул Целеста за полу мантии – глянь. — А, новая разработка. Якобы вакцина… они всю зиму над ней работали, — сообщил Тао. Целест развернулся, хлестнув его рыжим хвостом: — И чего, есть толк? — Нет, разумеется. Но ученые же должны что-то делать, кроме розыска Магнитов, верно? Гомеопаты традиционно заняли левый от сцены фланг, и мгновенно очутились в одиночестве. Толстый малыш, закутанный в цветастую шаль, ткнул розовым пальчиком в Декстру – мол, а почему тетенька горит? Простоволосая женщина – очевидно, мать, — подхватила малыша, поволокла прочь – не оглядываясь, разве сплюнула через плечо. «Н-да, Вербене придется постараться», — в который раз вздохнул Рони. Встряхнулся – через силу. Они поменялись с Ависом? Тот вроде и весел, даже голову вымыл, и волосы у него оказались не черные, а темно-каштановые. А Рони – будто на похоронах. Выпил бы пунша, да алкоголь уж больно «сшибает». Плохое предчувствие – бабкины сказки. Будущее неизвестно, а мистики-ясновидящие – выдумка. И потом… Авис ведь обещал, что он останется с Целестом навсегда. Чего еще желать? Рони сцапал у Ависа фляжку – фляжка была теплой оттого, что прошлась по кругу не раз и не два, переняла тепло рук, а содержимое – прохладным, в горле полыхнуло не хуже «волос» Декстры. «Может, подействует, а?» Им досталось хорошее место – всего-то метров тридцать от сцены, все видно и слышно. Целест втайне опасался, что запихнут куда-нибудь на задворки оцепления – периметра, или вовсе к подступам Площади. Обошлось. «Ну же, быстрее!» Хотелось подогнать тяги в моторы мобилей, сенаторских и «своих», а заодно плеснуть скипидаром под лошадиные хвосты. Вербена, наверняка, появится позже. Официальная часть – речи и обещания (как будто им кто-то верит), прошлогодние листья и талый снег – столько же стОят слова. Целест переминался с ноги на ногу, сдернул резинку с волос, высвобождая стянутые пряди. Рывком ветра их разметало – рыжим флагом, пародией на флаг Империи Эсколер. От гама, выкриков и тесноты накатывало жарой. Тридцать мобилей протянулись через Площадь рубиновым ожерельем. И вспыхнули – открытыми дверями почти одновременно – молодцы шоферы, дрессированы хорошо. Снова потеснили толпу, напряглись стражи и Магниты – были случаи, когда в сенаторов стреляли на празднествах, оружие запрещено… ну так и Пестрый Квартал официально не существует. Покидали мобили в порядке старшинства – от низшего к высшему; Элоизу Целест углядел первой, отметил – наряд похожий, все-таки много общего у Сената с Гомеопатами, только мантии красные, а не серые. В сложной прическе были вплетены рубины, однако несколько терялись в медяно-рыжих волосах, только перемигивались, изредка дразнясь. Целест не удержался – махнул сестре рукой, Элоиза моргнула ему, и отвернулась: нельзя нарушать этикет. Вторым показался Кассиус, бледный, как обморочная моль. Старался держаться непринужденно, но волновался более Элоизы – Триэнов недолюбливал не один Адриан, отец Кассиуса прославился тем, что казнил на Площади Семи – семьдесят, за что конкретно, Целест забыл… помнил только, что содрали кожу заживо, и развесили на столбах на манер флагов. Красное – цвет Виндикара. Кассиуса встретили улюлюканьем, Целест расслышал хруст вывернутых суставов – кому-то заламывали руки. Из мобиля уже показался третий, молодой, но уже плешивый тип, имя которого Целест не помнил – как и остальных. Последним воздвигся над Площадью и самой Империей Адриан Альена, Верховный Сенатор. Приветствовали его дружным – «славься», а Целест отвернулся, будто бы за фляжкой – Рони протянул ее без вопросов. «Может быть, у меня и отличный отец… нет, не так. Мой отец – хороший правитель. И неважный отец», — Целест облизал обгрызенные, и теперь прижженные губы. «Да и какая разница…» Жаль, нет календарей, которые вычеркивали бы часы – разве, прислушаться к тиканью в чужих карманах. Время тянется и тянется, людским говором и плеском настойки во фляжках, а пунша – в пластиковых стаканах; цоканьем копыт и каблуков, изредка – детским плачем или пьяным воплем – вопль тут же затыкают. Тянется в искусственной людской духоте, с небес дует ранневесенней прохладой, но внизу – испарина. Ожидание. Сжижение. Мозгов. Целест невидяще смотрел, как выстраиваются вокруг трибуны-арены стражи; каждый член сената скажет пару традиционных слов, в заключение Верховный провозгласит величие Империи, и… «Каждый год одно и то же. Наверное, поэтому так и любит народ эти празднества, поэтому бросает к полированным сапогам стражей – до трибуны все равно не докинешь – цветы. Стабильность. Стабильность – это хорошо». Среди ритуалов – его личный: когда говорит Адриан Альена, оглядываются и на Целеста. Прежде – с легким сочувствием и жалостью, вместо единственного сына-наследника – рядовой Магнит; дурная судьба. Быть Магнитом – тоже почетно, вроде бы… но лучше им не быть. Прислушиваясь к голосам, что разбегались в толпе, Целест вывел: в этот раз Адриану сочувствовали особо. Еще бы – сын отрекся от родового имени. «Может быть, оно и к лучшему», — расслышал Целест лицемерный вздох надушенной кринолиновой дамы с цветастым веером в стянутой перчаткой руке. Ее приземистый тучный муж морщился: вокруг стражи да Магниты, неудачное место досталось – а они, между прочим, аристократы. Он пробормотал что-то о жалобах и «никакого порядка». Целест отсалютовал парочке, те позеленели до оттенка юной мартовской травы, и поспешили затеряться в толпе – оказалось, что аристократы работают локтями не хуже простолюдинов. С трибуны вещали о благе народа и величии Империи. Адриан Альена возвышался над толпой, в точности как Целест – над своими собратьями; высокий рост – генетический признак, как и рыжие волосы, и зеленые глаза. Целест отворачивался. Сходство слишком очевидно – он мог пригрозить шипами кринолиновой тетке, но не всему Виндикару. Усиленный микрофонами, акустикой и экранами на столбах, голос разносился по Площади – чуть хрипловатый голос. Отец тоже курит, только не дешевые сигареты, а эбеновую трубку. Кто из толпы знает это? Целест знает, в девять лет он утащил из запретных апартаментов курительные принадлежности и потом три часа кашлял. Его не наказали. К нему относились, словно к безнадежно больному. А сейчас он мертв. Почти пятнадцать лет как мертв. Отрекся от отца, предал мать, проклят и изгнан. И по-прежнему слышит голос, обещающий Империи Эсколер счастье, процветание и мир. Приблизительно к «полуфиналу» — Альена повысил тон, суля гражданам покой и снижение налогов, — появилась Вербена. Первыми ее ощутили мистики, Авис взмахнул руками, словно разбуженная внезапным ливнем птица. Рони очнулся от своей вечной полудремы, они переглянулись. — Что такое? – но Целест знал ответ. Все отчасти эмпаты… иногда. — Скоро, — только улыбнулся Рони. Целест ощутил дрожь в руке, и будто ломался карандаш – которым он зачеркивал дни, часы и секунды. Почуяла Вербену и толпа – неявно, гигантской собакой прижала уши, завиляла хвостом. Очередной мобиль не сопровождали кони и люди на конях, он метнулся через проулки сине-серой полутенью. Кто-то замечал его, кто-то нет, но скорее чуял. — Она уже здесь, — успокоил или наоборот добавил масла в огонь? Рони не был уверен, но в который раз улыбнулся, на всякий случай. – Только сначала… ну, понимаешь, официальная часть. Как всегда. Первые годы – и первые празднества новолетия в Виндикаре, деревенский мальчишка, ошарашенный величием празднеств, с открытым ртом слушал Верховного Сенатора – может быть, готов был молиться, плюхнувшись в грязь округлыми коленями и окунув в лужу белобрысый лоб. — …Как всегда, — повторил Рони, отмахиваясь от невидимой мухи или осы. Солнце лезет в глаза — желтое и горчит, как порченое масло, и с каждой минутой труднее закрываться от белого шума эмоций. Почти за гранью выносимости. «Я становлюсь слабее? Или, наоборот, сильнее – повышается чувствительность? И если так…» — Рони оглянулся на учителя; равнодушный к словам Верховного Сенатора и приближению Вербены, Глава Винсент держался чуть поодаль от сцены. Декстра что-то шепнула ему на ухо. «Когда-нибудь спрошу, каково это – верхний уровень силы и бесконечный ресурс. Когда-нибудь. Наверное». Толпа вздрогнула. Собака дождалась – напружинила мышцы, свесила язык, задергала колечком хвоста – быстро-быстро колотила себя по бокам, и готова была нестись к истинному хозяину. Хозяйке. Вербена медленно шла через толпу – без сопровождения, без стражей или личных охранников; Целесту пришлось подпрыгнуть и зависнуть на пару секунд – разглядел все-таки, и поползла переводная картинка – дежа-вю. В точности, как много лет назад в грязном притоне Кривоногого Джо. Сотня или многие тысячи – все равны перед богиней. Она завернулась в такие знакомые лепестки невесомой перламутровой ткани, под прозрачной одеждой угадывались очертания фигуры, темно выпирали соски, но Вербена не выглядела обнаженной – не более чем дерево или цветок. По распущенным волосам разливалась синева – блики неизменной заколки. Целест облизнул губы: вот она, разница. В баре заколки не было. Сейчас – есть. Люди отступали и улыбались вслед Вербене. Ни попытки потрогать, ни шутки непристойной вслед; по мере того, как проникала Вербена в толщу толпы, трезвели пьяные и утихали перебранки. Про трибуну с Верховным Сенатором не то, чтобы забыли – но вполглаза следили, вполуха слушали. Казалось, Виндикар готов преклонить колени, в едином выдохе: богиня. «Культурный феномен последних пяти лет», как цедят аристократы-критики в дорогих салонах и клубах; «Вельвет» сгорел, но многие остались. После абсента и таблеток тянет на философию, но истина – вот она, собачий хвост толпы и приглушенное повизгивание. Восторг. Сколько бы ни выступала, ни появлялась Вербена – никогда не приестся, никогда не отмахнутся от нее – вчерашний день, найдите чего посвежее. — Она воплощенная, — проговорил Авис чужую фразу. Рони только кивнул, и дернул Целеста за полу плаща: спускайся. С небес на землю. Да, Вербена уже здесь. Не повод расходовать впустую ресурс — на глазах всей Цитадели, и Глав в частности… Наверное, Рони просто завидовал. — …все дурное из прошлого, пусть останется там, а благое – возьмем же с собой в новый год, да восславится Мир Восстановленный – Империя Эсколер, и сердце ее – Виндикар, — последние слова Адриана Альены рассыпались в тишине. Впрочем, Альена улыбнулся «приемной дочери», кивнул стражам – они же изображали оркестр. С барабанами, трубами и литаврами; дикарская или бойцовая музыка. То, что нужно, подумалось Целесту. То, что нужно, чтобы убедить объединиться… и говорить про Амбивалента. Он обернулся к Главам, почему-то зацепился взглядом – ученый и теоретик, Флоренц и Гораций, «лучшие враги» синхронно сложили руки на груди. У Флоренца получилось почти величественно, Гораций же скукожился старым грибом, очки ползли к кончику носа. Некоторых трудно изменить. Но можно попробовать. Вербена двигалась медленно-медленно; приглядевшись, Целест понял, что идет она босиком. Притихшие люди и синхронное дыхание; часть Магнитов скептически гримасничает — особенно, мистики; реальность расползалась в пыль, как иссхошая глина. По той пыли и шла Вербена. У Вербены розовые ногти и пятки. Узкие голени — на правой серебристый браслет в виде змеи. Змея – символ Гомеопатов. Целест едва сдержался, чтобы не прокричать ее имя. По лбу сползла и затекла в уголок глаза капля пота, он сморгнул ее, как смаргивают слезу. Тем временем, Альена и сенаторы покидали трибуну – сцену, добровольно уступая место истинной владычице – хорошо, что она просто девчонка, которая не предъявляет прав и не пытается диктовать волю. Вербена поднималась по грубо обтесанным фанерным ступеням; по-прежнему босая и перламутровая. Она начала танец. Пять лет осыпались обгорелой шелухой. Целест снова был там, в приземистом мокротно-сером подвале, пропахшем сивухой и застарелой грязью; и околдованный, взирал он на лунную нимфу – Дафну. Все равно, что снять кожу – вместе с возрастом, чертами лица, обидами, памятью и запекшейся под ногтями кровью, и шагать босиком – совсем как Вербена; вместо невинных круглых пяток — красно-белые полосы заголенных сухожилий, мышц. Пешком в рай. Босиком в рай. Целест не дышал. Все, кто присутствовал на Площади, Большая Собака Виндикар, – тоже. На «галерке» ругнулись – кому-то полезли на голову, и тут же умолкло – тонкой нитью стрельнула со сцены лента легкой ткани, лента и взгляд, словно вспышка в кромешной тьме. Вербена запрещала дышать. Вербена запрещала чувствовать что-либо, кроме своего танца. Рони подумал, что власть всякого бога – или богини – жестока; но тоже протянул руку, пытаясь осязать разогретый плотный воздух. Замедленная ритуальная музыка с нотами жести, вгоняла в транс, толпа повторяла за Вербеной каждое движение, пусть и получались вместо гибких фигур (ее позвоночник из проволоки, что ли, как-то удивлялся Тао) неуклюжие выпады. Вербена запрокинула голову назад, закрутилась, расстреливая пространство шелковой паутиной – знакомый трюк, перламутровые ленты разматываются, обнажая сердцевину. Упала на колени, изогнулась – казалось, можно различить, как бьется под выступающими ребрами сердце; легко взмыла в воздух, описывая двойное сальто. На занозистую поверхность сцены опадали ленты. Вербена все-таки срывала с Виндикара кожу. В первую очередь – с себя и Целеста. Швами наружу – Рони знает, каково это. Прозрачность амебы, состояние первичной протоплазмы – ни мыслей, ни слов, ни личности; цельность. Это… страшно? Или прекрасно? Толпа покачивалась в унисон. Взъерошенные гуляки, выгадавшие себе неплохое местечко – рядом с Магнитами, правда, но близко от сцены, замерли с открытыми ртами. На вывернутых губах вязко повисла нить слюны. Поодаль аристократичные дамы водили своими веерами, в такт движениям Вербены, и в глазах их не было ревности к более молодой и красивой женщине. Была вечность. Огонь или вода. Вербена – танец огня и воды. Ленты, бронзово-смуглая сердцевина, веретено жизни. Вербена была паркой целого города – или же всего Мира Восстановленного? Прикажи она сейчас совершить коллективное самоубийство – Площадь Семи стала бы гекатомбой. «Почему бы и нет?» — Рони улыбался. Вместе со всеми. В первую очередь, вместе с Целестом – он не солгал, когда заявил, что «питается» чужим счастьем, экстаз напарника-лучшего друга пах летними травами, коноплянно дурманил. Рони тоже был счастлив. Оглянулся на Магнитов – воины не лучше обычных людей, мистики изредка смаргивают и усмехаются. Воплощенная, мог прочитать Рони. Особый… как это называется? – кайф для тех, чей мир заткан туманами и отражениями. Вербена показывала мистикам – жителям Зазеркалья – плотные предметы и яркие краски. «Смотри своими глазами, не чужими». Воплощенная. Воплотившая. Ему почудилось (да, вот именно, просто чудится) – Главы недовольны; вернее Флоренц и Гораций – в толпе, затерялись и смешались, колба с реактивом в океане и клочок бумаги в библиотеке. Винсент и Декстра хмурились. Кажется. «Наверное, им не нравится, что… ну…» — Рони не сумел подобрать объяснения. Он вновь уставился на Вербену, одновременно слизывая «пенки» – восторг и надрывное, какое-то запредельное наслаждение Целеста. В Зазеркалье всегда холодно, а он любил тепло. Он придвинулся, притиснулся ближе, и сжал длиннопалую ладонь, чуть влажную от пота и горячечную там, где стучал пульс. Целест не стал вырываться. Вербена остановилась. Оборвала танец; музыканты растянули вопрос в фальшивую ноту, единым выдохом пронеслось – «Что?» Пальцы Целеста свело спазмом, чужую руку он сжал до боли. Несколько лент по-прежнему искрились на груди и бедрах Вербены. С того выступления в баре, она не позволяла себе обнажаться. Может быть, учитывая вкусы покровителя – Адриана Альены. Может быть, потому что… «Ну, Целесту бы не понравилось». Вербена сморгнула, будто только очнувшись от транса. Того гляди спросит – кто вы, где я? Взрыв бара, запах пепла или персиковый мед ароматизированной ванной. «Где мы все?» Дыхание Вербены только чуть-чуть сбилось, подрагивали ключицы и прилипла прядь волос ко лбу. Пользуясь замешательством, она подхватила отодвинутый с глаз долой, микрофон, повисла на нем, словно на партнере. «Вербена никогда не танцевала в паре, только соло», почему-то отметил Рони. Он разжал ладонь: из костяшек Целеста (непроизвольно?) проступили шипы, мог нечаянно поранить напарника. — Я молчала пять лет, — сказала Вербена. Голос сорвался на полувзвизг. Она волновалась. Вербена кашлянула, мгновенно смутившись и спрятав за ресницами ярко-лунный взгляд, но продолжала: — Я молчала пять лет, потому что говорила движениями, ну нечего было добавить. А сейчас есть. И я хочу сказать… Она запнулась, выискивая кого-то в толпе. Целест попрыгнул, размахнулся, едва не заехав в глаз Авису – тот отшатнулся с тихим ворчанием. Вербена кивнула то ли самой себе, то ли Целесту. — Нашему миру грозит опасность. Да, целому Миру Восстановленному. И не надо думать, что эта опасность касается только Магнитов – в конце концов, они ведь вас всех, да-да, вас всех защищают! А вы к ним относитесь, будто к выродкам и уродам! Это же не-спра-ве-дли-во! Длинное слово – выговорила по слогам, и опять «дала петуха». Голосовые связки – тоже мышцы, только слушаются хуже голеностопа и плечевого пояса. — Несправедливо, — повторила Вербена увереннее. Толпа дрогнула. Большая Собака Виндикар высунула язык и виляла хвостом, а хозяйка – хлестнула плеткой. Люди переглядывались. Магниты, заметил Рони, — тоже. — А вы, Гомеопаты… да-да, я сейчас и про ученых, и про теоретиков, и про воинов с мистиками – про всех! Вы закрылись в своей Цитадели, ворчите в тряпочку, мол, никто вас не любит… как маленькие дети, честное слово! Кто-то хихикнул, наверное, оценил «ворчание в тряпочку» — в мантию Гомеопата, именно так. Переглядывались рядомстоящие и через всю Площадь. Недоумение поднималось над людским скопищем, словно пар над тарелкой горячего супа. — Гомеопаты – не враги! Магниты – не палачи, и не эти… инх… инв.. инквизиторы, вот! – на очередной звонкой «ноте» микрофон накрыло мерзким визгом — резонансом. Никто не поморщился. Вербена вправе говорить, что угодно – и как угодно. Целест смотрел на своего отца. Адриан Альена сжал губы – и без того тонкие, они слились с лицом; того гляди погрозит кулаком или «я высеку тебя дома, скверная девчонка». Нет. Он не осмелится. Даже Верховный Сенатор не осмелится перечить Вербене. Целест ухмыльнулся. — Мы все должны быть вместе! Помогать Магнитам бороться с одержимыми, и не бояться их, а вы, господа Гомеопаты, — тонкий палец с кораллово-розовым ногтем уткнулся в левый фланг, — Не сидите сычами в своей Цитадели, а популярно объясняйте… Вот я! Я тоже боялась Магнитов… Она сбилась. Сглотнула, покосилась на Элоизу. «Репетировали», сообразил Целест: они с Вербеной обсуждали ее прошлое, и всякий раз она пожимала плечами – мол, «странствовали с папой». Об одержимых, Цитадели и санитарах Мира Восстановленного Вербена не знала до взрыва в притоне Джо. Отец не рассказывал маленькой танцовщице страшных сказок – и страшной были. На голени сверкнула серебряная змея. — …Боялась Магнитов, — солгала Вербена, но ей верили. Капля лжи в правде – вроде вишенки на мороженом. – Но потом… Она шумно выдохнула в микрофон. — Целест. Иди сюда.