Принцип подобия

Проще, чем по льду на новеньких санках. Целест обвивал Вербену за талию, и жарко шептал ей в ухо, а потом забрался на подоконник – излагать. Вербена держалась рядом и смотрела влюблено и восхищенно. Под таким взглядом – хоть самому Амбиваленту в пасть! Так просто – объяснять «своим». Магниты и люди – кто придумал делить? Амбивалент на то и нужен, чтобы напомнить: единое целое, даже среди Гомеопатов не каждый мутант – теоретики и ученые становятся стражами Мира Восстановленного добровольно. Вербена и Элоиза хором припомнили свою идею – образцово-показательное выступление и речь. «Глупо, наверное», добавила Вербена. Целест возразил, и снова шепнул что-то, о чем разве Рони догадался, а на сандалово-смуглых щеках расцвели чайные розы. Из окна рявкала вьюга, и комья туч забивали луну, однако комната Элоизы озарена изнутри – ни капли ресурса, все естественно. Светиться от счастья – вполне реально. «Так просто. Так хорошо». «У тебя лучшая женщина и лучшие друзья, парень», гудел трансформаторной будкой киборг. Целест соглашался. Проще, чем по льду на новеньких санках – или на белом коне, как полководцы древности. Конец света отменяется. Кассиус и Элоиза обещали «все устроить», аметистовые запонки сверкали вместе с глазами – недоставало только меча, рубить вражеское войско. Амбивалент – испытание, произнес Кассиус торжественно, испытание, посланное нам во имя объединения. Пора напомнить каждому: Гомеопаты – хранители, но и хранителям не обойтись порой без помощи тех, кого хранят. Так… логично. Целест выдохнул очередную фразу и сполз с подоконника. Спину покусывал сквозняк. Эйфория разливалась градусами сангрии. Все будет хорошо. А у них с Вербеной – особенно хорошо, и у Элоизы с Касси, и у Рони с… с кем-нибудь. «Методы уничтожения: нет». Вранье, причем вранье опасное. Дешифраторы и теоретики глупее пробок – первый вынес приговор, сидеть трусливым кроликом в норе, не сражаться; вторые пытались превратить хранителей в палачей – не выйдет. И в Сенате, во главе с отцом, старшее поколение — не гении, куриной слепотой страдают – дальше своего носа и графиков знать ничего не желают. Ничего, мы докажем. Всем докажем. «Ур-ра!» Стоило смежить веки, мигал дерганной подпиткой рекламный щит. «Мы хотим праздник». Пир во время чумы – акция по сплочению; Рони твердил об эмоциях, но Вербена сумеет пробрать до костей последнего нарика из Пестрого Квартала. Знатных господ – тоже. Метод кнута и пряника – Амбивалент и Вербена. Дьявол и спаситель. За Вербеной – Магниты. «За Вербеной – я», от этой мысли Целеста тянуло пробежаться по потолку. В один из первых зимних дней, тепловатый еще, подернутый корочкой изморози и инеевого дыхания, он показал Вербене левитацию – проще говоря, летали они, невысоко – на уровне заборов, выше Целест побоялся забираться, но летали. Вывалиться бы сейчас – вместе, в объятиях, со второго этажа и взмыть ласточкой под липкие тучи. «Потом. Может быть, на этой… черт, акции». Хорошие друзья – и Касси в том числе. Первый вызвался помочь. Ну, может быть, Эл ему объяснило, неважно. Вербена взахлеб предлагает танцы – это тоже магия, да, Целест знает, в городе магии тьмы есть место свету. Они – свет. Рони будто заворожен свечным пламенем, но Рони всегда такой… и он больше, чем друг. Магниты-напарники вообще единое целое – как он может сомневаться в победе? Нельзя сомневаться. Когда-то Целест плакал, осознавая – не такой как все. Избранный и проклятый, подобно тысячам других; сегодня вторую половинку – гнильцу яблочную, — отсекал и выбрасывал. Избранный. Они все – избранные. — Решено. Через три недели – Великое Объединение. По лестнице спускались вдвоем. Заполночь — наверняка, опять утром клевать носом, а на дежурстве сам столб расползается надвое, ни кофе, ни «огненная вода» не спасут – от последней только хуже. Вербена сдалась раньше, закрылась в «своей» половинке. Целест искрил энтузиазмом, как заголенный провод в ручье; Рони послушно кивал. Да, у нас получится. Да, все будет хорошо. Олицетворением «хорошо» сейчас казалась подушка. Рони привыкнет к тому, что Элоиза с Кассиусом – в самом деле, не ревновать же. — …И потом мы все вместе расскажем о том, что происходит, и что Сенат скрывал правду. Черт, а я еще сопротивлялся – мол, Магнитам не нужна поддержка. Нужна оказывается. А еще Эл и Касси собираются объявить о помолвке, и… Целест прикусил язык – до крови. Порадовался, что Рони обогнал его, и он видит только паутинно-бледный затылок. — Все в порядке, — ответил телепат. – Ты же знаешь, я желаю счастья Элоизе. И открыл рот – предупредить, но поздно. Последняя ступенька шваркнула под подошвой. Они попались. Возле массивной напольной вазы с ломкими оранжерейными хризантемами – любимыми цветами, похожими на разноцветных пушистых ежей, — стояла Ребекка Альена. — Д-доброй ночи…мама, — Целест вытянулся по стойке «смирно». И без того светлая кожа слилась оттенком с мраморной вазой. «Слишком холодно для мрамора и для хризантем», подумал Рони, — «А холоднее всего – ее взгляд». — Мама, я… я знаю, ты меня просила, но… — зачастил Целест, мигом растеряв лет пятнадцать из своих двадцати четырех. Ребекка куталась в шаль цвета истоптанного сотнями подошв, снега. Она напоминала фамильное привидение – бесплотное и серое; пара рубинов в ушах не спасали положения, но чудились кровавыми каплями. — Давно просила. Да. Извини, что осмелилась выйти к тебе и напомнить, — сказала Ребекка. – Триэн в моем доме, с моей дочерью, и что сделал ты? Целест опустил голову. Соскользнул рыжий «хвост» и тоже поник. «Мама умеет эффектно появляться…», он куснул указательный палец, вспоминая ответ – он же готовился, выучил все, словно на экзамен. И чего теперь? Растерялся. — Ну… Пара шагов по пиритовым прожилкам в напольном камне. Словно золотая шахта под ногами, гордость архитектора Лирата. Или как его там? Тень протянулась к матери, словно Целест вновь умолял на коленях. «Нет. Я прав. Эл права. Касси нормальный парень». — Ты умолял меня о прощении, Целест, а я умоляла тебя – защитить нас. Элоизу. Меня. Адриана… — Отец-то здесь причем? – не выдержал Целест. Вокруг запястьев браслетами зацвели шипы, хотелось врезать – вазе, хризантемам, пусть уронят обмороженные блекло-розовые пушинки. В портеты на стенах – золоченые рамы и торжественное, как Сенат и Цитадель вместе взятые, витье – тоже, запустить бы чернилами. Рога дорисовать. Чер-рт. Рони вон жмется к лестнице, тоже удрать хочет. — Триэн – зло. Он уничтожит нас всех. И тебя в том числе, Целест, — провозгласила Ребекка, окончательно уподобляясь то ли Пифии, то ли и впрямь, призраку. Ржавых цепей недоставало. — Мама, прекрати. Касси – отличный парень. Я знаю, у отца был когда-то конфликт с господином Иоанном Триэном, но сын необязательно похож на отца. В конце концов, вы же не Магниты, — не удержался Целест. — Ты умолял о прощении, — напомнила Ребекка. Сетка морщин на сероватой коже – ни капли румянца, аристократическая бледность сродни склепной, — собралась возле губ. Целесту почудилось, что мать набросится на него – как все одержимые разом. А то и хуже. – Ты солгал. Недаром ты отрекся от родового имени – предатель по сути своей. — Мама! Касси – на нашей стороне. И вообще, — Целест все-таки двинул по вазе, кисть залило болью, а монолит не шелохнулся, — почему бы тебе самой не высказать все Эл? Или не выгнать Касси из дома? Они оба знали ответ. Знал и Рони – тер виски, закрываясь сплошной стены гнева. Все равно, что деревянным щитом от огнемета. Он присел на крохотное декоративное кресло, годное скорее для эльфов или фей – цветочно-витое; тонюсенькие ножки скрипнули под его весом. Рони испуганно вскочил. «Опять я третий лишний…» — Элоиза решает сама. Элоиза член Сената – я не вправе приказывать ей, — сказала Ребекка. В уголке глаза собралась тушь – грифельной слезою. – Адриан ненавидел Иоанна, но Иоанн мертв уже четыре года. Адриан не считает, что сыновья повинны в грехах отцов. Но я знаю правду. «Потому что ты не умеешь прощать. На самом деле», — Целест прикусил язык. Вновь. Зубы вошли в старую колею-ранку. — Ч-черт… Мама! Поверь отцу и мне. И Эл. Кассиус Триэн, может быть, и похож на золоченую камбалу, но внутри он хороший. И вообще, мама… мы выросли – взрослые мы у тебя уже, и Элоиза, и я. Позволь решать самим. Договорил мягко, будто оборачивая шалью. Так и тянуло – подойти, поцеловать и обнять, мама, все будет хорошо. А когда поймаем Амбивалента – еще лучше. Шаль упала на пол, словно подстрелили гигантского нетопыря. — Предательство возвратится ранами, — проговорила Ребекка, прежде чем исчезнуть в сумраке коридора. Просторный дом сжался до грецкого ореха и выплюнул их. Целест кубарем скатился в мерзлый сад, неправдоподобно ухоженый – не сад, а торт со взбитыми сливками, вместо безлиственных деревьев – лакрица, а вместо снега — сахарная пудра; то ли оступился, то ли ринулся в сугроб, аккуратно запеленавший кусты шиповника. Колючками оцарапало от висков до подбородка, но снег охлаждал разгоряченный лоб, покусанные губы и перегретые, как лампочки Дома-Без-Теней, глаза. — Целест! – Рони схватил за шиворот мантии. На него ощерилось – бледное в синеву, с бисером крови и комьями снега, не лицо, а горсть осколков. Вспухшие губы дрожали, но Целест скалился взбесившейся дворнягой. «Именно… дворнягой – без роду-племени, только кличка, да еще цепь – воин». Узкое лицо серебрилось инеем – то ли снег, то ли слезы. Рони принялся аккуратно счищать изморозь, стряхивать снежинку за снежинкой. Время окуклилось, а сад стал праздничным тортом, они – зефирными фигурками. Засахаренный мир. Вербена спит. Элоиза – с Кассиусом, Адриан Альена – в Сенате или в постели, для него, похоже, нет разницы. На мраморе – осыпались пионы, прямо на шаль, а Ребекка Альена сокрылась за всеми стенами резиденции. А они остались. У Рони горячие пальцы и Рони спокоен. Целест хватанул воздуха – резко, подреберьем; потом сглотнул. — Она… я… — Она любит тебя. Просто слова и обида, Целест. Рыжие пряди намокли и тянули к земле. Снег – вода. Можно захлебнуться. Переносицу щипало – шиповник или соль. Шиповник: Магниты не плачут. У мутантов нет родовых имен, они вылупляются из пузырей в радиоактивных болотах – матерей тоже нет. Целест радовался, что Вербена не видит, Элоиза не видит, и Кассиус тоже… «Теперь ты мой должник, камбаленыш. Я отдал тебе не только сестру – мать тоже. И себя». Обхватил Рони за предплечья, обогнул замерзшими пальцами, – хватит. Спасибо за помощь. — Я понимаю. И понимаю, что ты понимаешь… тьфу ты. Целест пробормотал, чувствуя, как формулировка становится его личной молитвой – если боги мертвы, а сам ты демон, время переписывать книги, переименовывать вазы для хризантем в Священный Грааль и сочинять молитвы: — Она простит меня, когда поймаем Амбивалента. До Цитадели добирались долго – вьюга, скверная видимость и предательски дерганый пульс. Табачный дым замерзал на лобовом стекле рисунками. Контрастный душ – с небес в пропасть, кажется, он собирался показать Вербене левитацию… да, но не такое. В тарелке остыл ужин – Целест отказался от него. Много лет назад его слезы засыхали бордовым на атласно-ализариновых подушках, теперь – сепией на белом. Имеет право, раз в десять лет. Очередная фаза отречения. Но потом Целест думал о Вербене, и слезы его высохли. Рони, шлепая босыми ногами по полу, выбрался из душа. Он кутался в махровый халат с безвкусно наляпанными подсолнухами; он был похож на потертую мягкую игрушку. Вроде Элоизиных плюшевых медведей и белок – она их спрятала в недрах платяного шкафа, но не выкинула. Мы выросли, но не выбрасываем память. Целест смотрел на напарника и сквозь него. Обкусанные губы дернулись на полувыдохе: — Мы с Вербеной объявим о помолвке. После выступления, — сказал он, и сжал губы в нить. – Эл и Касси тоже. — Поздравляю, — тихо ответил Рони. Он забрался на свою кровать, укутался в одеяло. – Я больше всего хочу, чтобы вы все были счастливы, Целест. И, будто оправдываясь, — а то заподозрят в неискренности: — Я же мистик: подпитываюсь чужим счастьем. *