Принцип подобия

В его мире царила боль. Это было в первую очередь, обидно – из-за боли он не мог дышать, говорить (и не только из-за нее, при каждой попытке открыть рот челюсть будто отваливалась и укатывалась куда-то), не мог есть, соображать, помнить свое и чужие имена; боль затопила его – до кончиков волос, до последней мысли, горячая терзающая боль, словно лицо грызла стая бешеных собак. Грызла, грызла, разматывала на волокна, снова грызла… Скорее бы догрызли, думал он. Из-за боли он не различал – где находится, кто рядом; хотя кто-то был, менял повязки на лице, успокаивающе гладил по волосам и пытался смягчить боль, проникая в сознание. Он быстро выучился не противиться. Так надо. Еще боль дразнила языками пламени, хрипло клацала ножом, и твердила: сдайся. Ты ведь хочешь, чтобы я сгинула? Сдайся, уплыви – осенним листком по прохладному ручью, и все закончится, никаких бешеных псов вместо щеки и челюсти, никакой лихорадки, тошноты или риска захлебнуться собственной рвотой – потому что анестезия-вторжение исчерпаемо, и агония сжимает все мышцы, в том числе желудок. Орать и плакать он не мог. Мечтал, чтобы кто-нибудь добрый и ласковый, с прохладными мягкими руками и тихим голосом, перерезал сонную артерию. Один раз. Ну пожалуйста. Но потом он вспоминал свое имя. «Целест». И другие: «Вербена». «Рони». «Элоиза». Снова: «Вербена», — безостановочно, как биение пульса в открытой ране. Умирать нельзя. Оставалалось выкарабкиваться. Боль не исчезала, но теперь к ней можно было притерпеться; научился заново видеть и различать предметы – полутемную каморку, жесткую постель, пропахшую потом и кислятиной от слюны. Постель меняли часто, но и слюна вытекала из дыры вместо рта – постоянно. Грубо сколоченную тумбочку у кровати и какие-то склянки на ней, от склянок тянуло травами, терпкий навязчивый аромат; боль прошита им, как багряная ткань – серебряными нитями. Мотки бинтов с желтовато-коричневыми следами крови и сукровицы. Тусклый свет и его источник – коптилка на сырой нефти, времен, быть, может, первый лет после эпидемии. Вскоре он стал понимать, что ухаживает за ним Рони и девушка-воин… Аида, да, ее зовут Аида. «Она последовала в изгнание?» — удивился Целест, но однажды лишенный века глаз засек поцелуй Рони и мужеподобной Аиды; и Целест улыбнулся бы, если бы мог. «Хорошо», — думал он. И Рони, и Аида промывали раны, меняли постель, кормили чем-то жидким и приторно-сладким или, наоборот, горько-соленым; Целест все хотел поблагодарить, но разговаривать не выходило, из изуродованного рта вырывось лишь надсадное сиплое дыхание, и он сдавался. А когда все же почуял крик – в альвеолах, на кончике языка, под зубами, — то выкрикнул имя: Вербена. Целест сам испугался своего вопля – неразборчивый, словно ему и язык вырвали вместе с кожей и плотью правой половины лица. — Т-сс, — откуда-то вынырнул Рони. В светлых глазах мелькали тусклые блики. Рони промокнул пот на левой половине Целестова лба, и сукровицу – на правой. – Тебе рано… еще рано говорить. — Вербена, — повторил он, выдавливая слова, и мысленно перегрызая глотку боли. К чертям ее. – Вербена. Он заметил, что Рони выглядит полупрозрачным, изможденным почти. Пухлый мистик превратился в тень самого себя. Но сейчас Целеста беспокоило не это. — Вербена. — Позже. Позже… все будет хорошо. «Да», — Целест слышал эту фразу тысячи раз. Произнесенную, гребешком прямиком по извилинам – по-разному. Он проглотил пахнущий ромашкой отвар, и прежде чем заснуть, расслышал: — Ему лучше. Намного. Скоро можно будет рассказать… все. Он проснулся много свечных полнолуний спустя, в холодном поту: «Рассказать?» Рассказать – что? Где Вербена? Соображалось теперь легче, и Целест, глядя на паука в углу – паук спускался по тонкой нити и подпрыгивал вновь, опасаясь то ли высоты, то ли покинуть насиженное место, — складывал неровные куски мозаики. Вербены нет. Вербена его бросила? Отреклась, потому что он – отцеубийца, он – урод с Печатью на лице? Целест застонал, но тут же приказал себе: прекрати, не смей даже думать о богине Виндикара – своей богине – в подобном роде. Дешифратор наврал насчет друзей, и Целест охотно бы плюнул в рожи Тао и Ависа, если бы вся влага не вытекала из прорехи вместо рта, но Вербена – другая… она не бросила бы его. Никогда. — Никогда, — выговорил он, тщательно артикулируя левой половиной рта. И затем: — Хватит. Лежать и любоваться на паука, считать трещины на потолке – трещины складывались в какие-то письмена, в полузабытье Целесту казалось – еще немного и расшифрует тайное послание, пялиться на свечу и гадать – когда вернется Рони со своей Аидой… Довольно. Он отдохнул, он почти здоров. Новое лицо не вырастет, конечно, но от дыры в щеке не умирают, а в ободранный глаз Рони капает какой-то отвар, чтобы сетчатка не пересохла и не омертвела. Можно и так прожить, верно? Целесту припомнились балаганные чудовища из Пестрого Квартала – сиамские близнецы, люди-собаки, поросшие шерстью – комья шерсти даже на языке, синюшном и зловонном; трехногих и двухголовых мутантов. Толпа потешалась над ними, забрасывала яблочными огрызками и шелухой от орехов и семечек, а они безучастно наблюдали за зеваками, скорее всего обколотые наркотой-одноразкой. Пестрый Квартал – хорошее место, там принимают даже с Печатью. Главное, найти и забрать Вербену… где она? «Рассказать – что?» Он приподнялся на локтях. Его морозило и шатало, но Целест решил – просто истощение и долгая болезнь, ерунда – я ведь уже выжил. Потребовалось пять паучьих подъемов-спусков, чтобы он скинул с мятой постели одну ногу, затем вторую. «Мои… ноги». Иссохшие, будто у старика с тонкой пергаментной кожей, крупные кости коленных чашечек и грязные пальцы. Целест уставился на свои ноги, чувствуя как откуда-то прикатывает старая-добрая подружка-тошнота. И боль, конечно же. «Это все, что осталось от меня?!» — ни плоти, ни мышц. Целеста охватила паника: если болезнь и агония парализовали его? Разве можно ходить на… этом? Он перевел взгляд на руки, птичьи когти и кости фаланг. Провел по ребрам – выпирали, грозя разорвать кожу. Старые штаны сваливались с тазовых костей. «Пожалуй, что выдержат… от остального тоже немного осталось», — и он встал, держась за тумбочку, преодолевая головокружение и полутемное забытье. Но стоять получилось, паук нырял вверх и вниз, а Целест стоял на месте – не падал, даже когда отпустил опору. «Ладно», — он произнес бы вслух, но мимика причиняла боль по-прежнему. Без крайней нужды не говорить, не кричать, не улыбаться, не… — «Ладно, ладно». Он шагнул к двери. Раз-два – получалось куда легче, чем Целест опасался. Он жив, и он должен забрать Вербену – остальное ерунда, мышцы на костях нарастут, а где останется голое мясо… Целест замер. На стене висел выдраенный до блеска жестяной таз. Отражение в нем расплывалось в неразборчивое пятно, и все-таки – увидел. «Это я. Это мое лицо». Поджившее, но все равно кровавое месиво пополам с пустотой – вытаращенный правый глаз круглый и напоминает яйцо. Он едва удержался от стона, и еще от прикосновения – схватиться за дыру в щеке, за голый череп с тонким слоем красно-бордового нароста, — это не я, не я. И отвернулся. Смазливая мордашка – то, без чего Магниты легко обходятся, в конце концов. Целест толкнул дверь и столкнулся с Рони. Мистик точно у порога поджидал, и тут же подхватил под руку: — Ты куда? Тебе рано… Целест мотнул головой. Грязные слипшиеся пряди задели голую глазницу, он зашипел. Потом порадовался, что здесь Рони, и Рони — телепат: «Что. Произошло. Я в порядке. Должен знать», — даже мысли получались отрывистые, как стоны, и Целест разозлился на себя за это. Хватит, отвалялся свое – под пауками и ромашковыми компрессами; пора действовать. «Где Вербена?» «Я… расскажу. Потом, ладно? Но ты должен… подготовиться…», — Рони потупился, и Целест вцепился в его предплечья пальцами-крючьями, хваткой смерти — самого Мрачного Жнеца. «Что с ней?! Она жива?!» «Да, Целест. Она… жива», — Рони аккуратно отцепил его от себя. – «Тебе нужно лечь. Или сесть хотя бы, потому что разговор не на пять минут». Кровать затянула его. Целест сравнил опостылевшее ложе со сгустком смолы – пристанет, не отдерешь; вязкая, как зыбучий песок. В единственную уцелевшую ноздрю врезались запахи пота, кожных выделений, свечного сала. Паук торжествующе ухмыльнулся из угла: не сбежишь, нить не отпустит. Мы равны. «Черта с два», ответил Целест, и Рони вскинул на него прозрачный, как дождевая вода взгляд. «Это не тебе. Извини». Общаться без слов намного удобнее. Целест перекинул образ паука и слюдяной нити, Рони понимающе кивнул. Жаль, не все – мистики… «Я готов», — Целест закинул скелетоподобные ноги и прикрыл их какой-то ветошью. Он сидел, заметно ссутушившись и осторожно убирал настырно лезущие в рану волосы. Обстричь бы их, раздраженно закинул назад, а потом отодрал от ветоши-покрывала серую «ленту» — завязать космы в хвост. Теперь точно готов. Но он закричал, подобно специально выдрессированным собакам, которые подавали голос после трели колокольчика – «условный рефлекс», это называется «условный рефлекс», у Целеста он закрепился с одного раза. Он закричал, хотя боль тут же зажгла под здоровым и заголенным глазом разноцветные лампочки – протяжное «аыыы». Рони кинулся к нему, едва не перевернув по дороге свечу, плошку с отваром и рассыпав какие-то черные семена. — Тише, пожалуйста… Ты ведь хотел знать, тебе все объяснят. Целест кричал, а замолчал после слов того, кто появился на убогой «сцене». — Заткнись, — сказала Декстра, и Целест подчинился. Рони сжал держал его за руки, и на пальцах выступили несколько бисеринок крови: из полуразрушенных ногтей проросли чахлые лезвия. Условный рефлекс. — Прекрати, — Декстра врезала бы ему пощечину – еще целых пол-лица, но тяжело опустилась на край кровати. Ее будто резанули по сухожилиям. – Все? Целест таращился на нее. Здоровый глаз моргал, яйцевидный – крутился по часовой стрелке. «Что-то… произошло». Свежие и едва затянувшиеся раны легли поверх старых шрамов. Глава воинов выглядела, будто после боя с десятком одержимых, — «разумных одержимых», — уточнил Целест мысленно. Широкое плоское лицо заострилось, словно у больного лихорадкой. Но главное – никакого огня. Никаких волос. Синяк на правой брови, рассеченный висок и лысый череп. Словно Декстру продержали месяц в нейтрасети, и только потом стравили с одержимыми. Ее ресурса хватило – почти. — Будешь переводить, — кивнула Глава воинов Рони. «Как мило. Сначала она оттяпала мне половину морды, а теперь заботится, чтобы не было слишком больно выговаривать слова…» — Не надо. Ты поймешь, — шепнул Рони. Он отпустил ладони Целеста и остался у изголовья. От него исходило тепло, и это успокаивало. «Пойму. Хорошо». — Ты звал Вербену, — сообщила Декстра. Целест скривился бы – тоже новость, но от мимики теперь следовало воздержаться. – С первого дня – все эти недели, пока валялся в горячке. Несколько раз мы думали, что ты умрешь, но ты выкарабкался. И все время звал ее. Целест пожалел, что стянул волосы. Опустил голову. — Что дальше? – озвучил Рони. — Ты достаточно выздоровел, чтобы знать. Ну и никогда не был слабаком, считай это запоздалым комплиментом, Целест, — она улыбнулась, и морщины разбежались по лицу, мириадами трещин. «Что?» — мысленно и вслух. Голос у Рони глухой, в горле пересохло. Декстра щелкнула ободранными пальцами: — Вербена – Амбивалент. Целест хмыкнул, думая в тот момент, что Декстра в своем репертуаре. «Не тяни резину» — и отодрать кожу от костей, откромсать нервы и веки. Или заявить, что Вербена – Амбивалент. Некоторые не меняются – с пламенем вместо волос или ссадинами над бровью. — Она проявила себя после… процедуры, — чуть дрогнул хрипловатый голос, но Декстра по-прежнему смотрела на Целеста в упор. Она не отрекалась ни от чего содеянного. – Большинство Магнитов убиты, в том числе Винсент. Цитадель разрушена. Твоя сестра… Рони часто задышал, борясь со спазмом в груди. Он хлопал губами, как рыба на суше. — Элоиза… с ней все хорошо, — закончил он. — То есть… она не совсем с нами, но… «Тихо». Целест изучал паука. Паук елозил темно-коричневыми в бордовинку лапками по прозрачным нитям и, кажется, пожирал какую-то добычу, вроде садовой мухи или невезучего таракана. Пахло свечным салом и ромашкой. Уже много дней. — Вербена – Амбивалент, — проговорил он вслух, абсолютно четко и разборчиво, хотя рот наполнился солью и ароматом нагретого железа. — Она разрушила Мир Восстановленный… Как и было предсказано. «Кое в чем дешифратор не солгал». — Именно, — продолжила Декстра. – Кроме того… я бы хотела просить у тебя прощения. От своего имени и имени моего напарника – Главы мистиков, Винсента, — она выучила эти слова, как заучивают текст на незнакомом, чужом языке, расстановка переносов и ударений, в сумме – бессмыслица. Потом прикусила язык. — Прости. Мы хотели спасти Мир Восстановленный. Не получилось. Винсент заплатил жизнью и кровью, если тебе от этого станет легче. «Легче?» — едва ли Целест слышал. Ломило шею и что-то вязкое собиралось под языком, он выпростал из-под одеяла руки – закусить палец или закурить, то и другое – лучше всего. Вербена – Амбивалент. Они нашли ее в Пестром Квартале, танцовщицу со смуглой кожей и луною в глазах; ее волосы пахнут полевыми травами и когда она рядом, Целест чувствует себя глупым и счастливым. Она богиня. «Амбивалент». Ничего не изменилось – перестановка знака, не более. «Ну и пусть». — За что простить? – проговорил Рони. Целест изучал потолок, словно обнаружил там скрижали – откровение свыше, и Рони встревожила пустотная отрешенность. Сходят ли воины с ума? Может ли мистик судить о безумии? Он взъерошил давно не мытые волосы. Боль Целеста перекинулась ему, и саднило в виске, нарывающим зубом, воспаленным горлом и носоглоткой. За недели «экранирования» Рони привык, но сейчас прибавилось еще что-то свинцово-серое, как могильная плита; он задыхался. «Это Элоиза», подумал он. Отрешенное кукольное лицо – рыжие волосы и распахнутые загустелые, как старый мед, глаза. Танцующая Вербена – у нее тоже взгляд-лунный камень, холодный камень. Она танцует и считает. — За что простить? – повторил Целест, а Рони – за ним. Сам Рони-то знал. Предстояло выслушать второй раз. Декстра сцепила пальцы в замок, и принялась говорить глухим монотонным голосом, от которого клонило в сон: — Винсент чувствовал Амбивалента давно. Что он появился, как и было предсказано Архивом и дешифраторами, — не думай, что ты один наведывался в Пестрый Квартал за запрещенными книгами и в подворотни к людям-машинам. «Амбивалент здесь, в Виндикаре», говорил он, и я поначалу не верила – черт, мистикам частенько всякое мерещится, — Декстра прикусила язык, и улыбнулась уголком губы, — Извини, Рони. Но потом стали появляться «разумные» одержимые – следы Амбивалента прямо перед носом, черт бы их побрал. Нам дали «добро» на… пытки, но этого было недостаточно. Целест пробовал слова на вкус. Сухие, как песок и скрипят на губах. У Декстры голос почти как у дешифратора из замороженного подвала. Они бы понравились друг другу. — Ваше «объединение», — Декстра фыркнула и осеклась в который раз, — дурацкая идея, конечно, была. И ты там наломал дров. Не могло быть никакого объединения… а вот Амбиваленту оно на руку, о да, она, наверняка, надеялась всем выдрать мозги еще там – но что-то помешало. Может быть, даже Альена, мир праху его. Декстра вновь замолкла. Рони сглотнул: начиналось худшее. Перед ним на рваном одеяле лежали руки Целеста – когти гигантской птицы, желтые в коричневинку. Ощерятся ли они колючками? И вздумает ли Целест атаковать? — Но подозрения насчет Вербены подтвердились именно тогда, на вашем глупом шоу. Она заворожила всех, людей и Магнитов, если бы она приказала броситься с верхушки Цитадели – без всякой одержимости бы спрыгнули. Как лемминги. Но Винсент и я знали, что Амбивалента так просто не поймаешь – хитер, гад, и защищен сторицей. И все-таки было у Вербены слабое место… «Какое же?» — спросил Целест ватно и бесцветно – перевел Рони так же. Целест знал ответ. — Ты. Он кивнул. — Ты, — повторила Декстра. – Прости. Да. Все, что случилось с твоим… отцом и с тобой, да и с… «Нет, пожалуйста», — Рони прокусил губу до крови. — …с Элоизой – все из-за нас. Мы с Винсентом объяснили план Тао и Авису – смышленные ребята, и хорошие друзья, Целест, они до последнего не хотели «подставлять» тебя. «Хорошие друзья. У тебя хорошие друзья, парень», — Целесту хотелось выть и грохнуться в обморок. Он покачивался, как деревянная кукла-болванчик. — Все – один к одному подобралось. Этот парнишка из аристократов, Триэн – мечтал стать главным и убрать Адриана Альену. Нам Верховный Сенатор тоже мешал. И ты – единственная приманка, которая могла бы вырубить Амбивалента, потому что проклятый Амбивалент оказался глупой девчонкой-подростком, влюбленной как мартовская кошка. В тебя влюбленной. И… почти получилось, Целест. Почти. «Меня подставили. Меня использовали», — это были слишком громкие и резкие слова, все равно, что принять-таки пощечину – истерзанной половиной лица. Целест пожал плечами, а Рони сказал: — Но Вербена оказалась сильнее. Декстра пожала плечами: — По крайней мере, мы попытались. Целест продолжал раскачиваться – вперед-назад, по шее и ключице ползла дорожка слюны, которую он не мог удерживать развороченной щекой; влага повисла на ресницах и в вытаращенной склере. Декстру передернуло – она не ожидала, понял Рони, она готовилась к ярости, обвинению и ненависти экс-подчиненного (впрочем, почему «экс?» бывших Магнитов не бывает), но слезы обескуражили ее. Недо-женщина, из которой все женское вытравлено, выжжено под корень и до гари, до солончаков – она представления не имела, что делать с тем, кто плачет. Рони вспомнилось, как хоронили… тех, от кого осталось что похоронить – выбирали останки из-под завалов, черных валунов Цитадели; было жарко днем и дождливо – ночью, Декстра ругалась и ломала ногти, выковыривая тронутое гнилью мясо. На третий день она нашла обезображенную голову Винсента, и пробормотала что-то вроде – прости, старик, ты был хорошим напарником. Но оплакивать не умела. И теперь хотелось ей то ли хлопнуть дверью, то ли встряхнуть Целеста за шиворот – хорош реветь. Жаль, что не имела права. — Я понял… госпожа, — снова выговорил он. По слогам, через силу проталкивая звук за звуком и вскидывая плечи от боли. Рони потянулся – экранировать, боль физическая и… не только, но Целест поставил заслон, и мистик отпрянул от красноречивого образа: дубовая дверь и тронутый ржавчиной амбарный замок. Целест молчал и раскачивался – раз-два, безмолвный отсчет напоминал приговор Вербены; выпростались из «конского хвоста» и хлестали по полузажившим шрамам волосы, и капала на рваное одеяло слюна, вместе с ней – слезы; угловатые ключицы подрагивали от частого дыхания. Потом он разжал губы вновь: — Что с Элоизой? Что с остальными и Виндикаром? — Эй… может, тебе передохнуть? Целест отрицательно покачал головой. — Виндикар обезумел. Амбивалент уничтожает город, каждый день – десятки и сотни одержимых. Магнитов почти не осталось, мы даже не пытаемся бороться… только эвакуируем тех, кто пока нетронут. Люди бегут в соседние города, но оттуда тоже дурные вести – Амбиваленту плевать на расстояния. Правда, в Пределах вроде пока тихо, ну так у нас и связи почти нет. Целест смежил единственное веко. Он напоминал больную взъерошенную птицу. Значит, вон таков – конец мира. Мира Восстановленного – ненадолго восстановленного, все возвращается на круги своя, и эпидемия (Амбивалент – Вербена!) соберет урожай, а потом… а «потом» не будет. Зачем ему рассказывали все это? Почему вообще выхаживали и вытаскивали из мягких лап старой-доброй подружки темноты, она же небытие и смерть – все имена по списку? Кому нужен воин с Печатью вместо лица? Кому нужен он – Целест… Целест Полуликий? Паук уполз куда-то в потайную щель. Скатертью дорожка, рассердился Целест: на кого теперь смотреть? На Декстру, похожую на полуразрушенную мраморную статую из отцовского дома? На прозрачного, как привидение, Рони? …Зачем? Вербена – Амбивалент, а Виндикар разрушен. — Большинство аристократии, — Декстра неожиданно хмыкнула, — оказались Магнитами, правда, недоразвитыми – но ничего, мы с Рони их натаскали. Они теперь помогают нам. Надо же, а я не верила Винсенту. Он-то давно прочухал, что вся ваша братия прячет своих деток от Цитадели… — она осеклась и прикусила язык. – Прости, Целест. Адриан Альена был честным человеком. Может быть, одним из последних честных людей. — Я знаю, — снова через Рони. – Я ненавидел его. И за это тоже. — Скоро вернутся Тао Лин, Авис и этот мелкий Триэн, можешь у них сам спро… — Декстра закашлялась на половине фразы и зажала рот покрытой ссадинами и синякам ладонью. – Да, я понимаю. Их ты тоже ненавидишь. — Тао и Ависа? Нет. Они, — «хорошие друзья», — делали то, что должны были. Кассиуса… может быть. За то, что случилось с Элоизой. Она мертва, я правильно понял? — Нет, — вместо Декстры ответил Рони. – Элоиза не мертва. Ты можешь увидеть ее. *