Принцип подобия

За порогом хибары плыла и въедалась в камни жара. Целест заметил несколько травинок – пожелтелых и высохших от солнца. Но сколько дней и недель провалялся он в беспамятстве? — Около пары месяцев, — неохотно ответил Рони, который шел за ним, словно паж за королем – или сиделка за больным. «Не надо», — хотелось развернуться и рявкнуть. У меня искалечено лицо, а не ноги. Он сдерживался и думал об Элоизе. «Это Пестрый Квартал», — опознал Целест. Он щурился и покачивался, и пришлось даже опереться о дверной косяк. Солнце выбелило каждый камень и каждое дряхлое здание. — Да. Злачный район Виндикара неприятно поражал пустынностью. Целест любил его за шум и дрязги, за пьяный смех и дурманные драки, проституток и щипачей, бродяг и беглых каторжников, контрабандистов с шрамами от пуль – стражи Архива редко промахиваются, но человеческое тело живуче, — и засаленными холщовыми мешками. Любил и запахи – перегара, пота, паров гашиша и чад курилен. Но теперь Пестрый Квартал хмуро щерился разбитыми и кривобокими постройками – в одной по соседству Целест узнал развалины того-самого притона, откуда когда-то забрали Вербену. Притон отстроили в соотвествии с местными порядками – где сгрудив камни и залив бетоном, где заткнув глиной и даже соломой; из открытой двери черно пялилась пустота. Узнал Целест и собственное прибежище – и едва сдержал смех. «Цирк Уродов, Рони. Здесь был Цирк Уродов». Рони отшатнулся, неловко замахал ладонями – что-то про наименее разрушенное здание говорил, но Целест плохо его слушал. «Все в порядке. Я люблю символичность». И он двинулся вперед, позволяя Рони держать себя под локоть. Пестрый Квартал стал пустынным – потому что остатки Магнитов и примкнувшие недо-Магниты из аристократии пытаются сдерживать одержимых и эвакуируют людей, но Виндикар мертв. Мир Восстановленный – мертв. Иллюзия жизни – не более, чем признаки разложения, вздувающие брюхо серные газы и копошение насекомых. В жару трупы гниют быстро. Целест думал, что желтые и сероватые углы зданий похожи на оголенные кости. Они миновали пару улиц. От жары и слабости Целеста замутило до радужных кругов где-то подо лбом, чуть выше глазных яблок, и он вынужден был схватиться за предплечье Рони, осязая горячую кожу и ускоренный пульс под ней. — Все хорошо, — сказал тот, и Целест решил, что привык к этой лжи. – Скоро придем. Рони не обманул – в последнем точно. Они добрели до очередного полуразрушенного дома – некогда притона или жилой хибары, теперь – ровно никакого значения, и здесь замедлили шаг. — Целест, я хочу предупредить... «Не надо. Я увижу сам». Внутри окутала прохлада, вызвав в памяти образы Цитадели – библиотеки, вероятно, чего-то столь же тихого, печального и священного. Еще Целест подумал о святилищах древности, их именовали храмами и посвещали разным богам – в том числе, богу-мученику, богу – Магниту с продырявленными руками и ногами. В храмах читали молитвы по мертвым. Полумрак и зябкая после уличной жары прохлада навевала мысли о камне и сырой земле. Целест сглотнул и стер с шеи пот и слюну. — Заходи, — женский голос заставил развернуться, на долю секунды представилась Элоиза – в торжественном черно-алом платье, с рубинами в рыжих волосах, и волосы сплелись с желтой травой, что пробивается сквозь щербатый каменный пол. Но потом из темноты выступила Аида. — Заходи, — повторила она. Переглянулась с Рони и поцеловала его, для чего пришлось чуть наклониться. – А мне пора. Рони закусил губу. На дне бесцветных глаз плескался страх. — Понимаю. Но... береги себя. Ты ведь... — Остаюсь Магнитом. Ладно-ладно, — она улыбнулась ободряюще, — Обещаю не лезть в самые жаркие драки. И без того жарковато. Она ушла, притворив за собой рассохшуюся от старости, но по-прежнему грузную и массивную, дверь. Целест шагнул вглубь. — Элоиза, — позвал он, а потом увидел ее. Ее разместили на кровати, наверняка добытой из дома кого-нибудь из аристократов – может быть, из резиденции Альена, хотя Целест не помнил просторного двуспального ложа красного дерева с прихотливой резьбой. Миниатюрная Элоиза совсем потерялась на огромной кровати, и укрытая легким одеялом, казалась мирно спящей. Так оно и было. Приблизившись, Целест различил, как вздымается грудь и чуть вздрагивают ноздри. В изножье и изголовье кто-то оставил цветы – плотные восковые лилии с прохладными лепестками. Лепестки запутались в рыжих волосах. — Элоиза, — позвал Целест, еще не совсем понимая, почему сестра не просыпается. Потом перевел взгляд с неподвижных – ни дрогнут, не шелохнутся – век и ресниц на Рони: «Что с ней?» — Она счастлива, — ответил мистик. – Вечно счастлива. О ней заботятся, и... Целест понял. — Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis, — проговорил он, вдыхая пряный запах лилий и темноту. Затем наклонился к сестре и поцеловал ее в лоб – искореженные недо-губы свело болью, и на бледной коже остался желтоватый сукровичный след. Целест стер его. Он боялся разрыдаться вновь, как будто Элоиза могла услышать. Не спрашивал – Вербена ли сделала Элоизу одержимой, и кто отключил ее – впрочем, не совсем отключил, скорее – сковал льдом вечного покоя. Зачем спрашивать то, что знаешь? «Пойдем». Между пальцев просочились и упали на пол несколько зачерпнутых Целестом лепестков. — Пойдем, — повторил он вслух, будто надеясь сбежать, прежде чем очередная дыра – внутри, где-то за ребрами, — расползется, как пламя по сухой соломе. – Пожалуйста. Рони не возражал, хотя и его лицо исказилось болью. — Да. Но прежде, чем они переступили порог, Целеста окликнули: — Подожди. Он узнал этот голос и подумал, что всякая история полна символов, и украшена совпадениями – или не-совпадениями, точно орнамент – повторяющимися узорами. Окликнула его Ребекка Альена. — Подожди, — произнесла она, выступая из какого-то потаенного и запеленанного сумраком, угла. Ребекка сменила вычурные одеяния на строгое черное платье, по-прежнему была плакальщицей – «но теперь у тебя есть все основания оплакивать нас, твой муж мертв, твоя дочь лишена разума, а сын носит Печать...» Целест повернулся к ней изуродованной половиной лица, и тут же опустил голову, укоряя себя за жестокость и глупую детскую мстительность. — Да, мама. Сухая длиннопалая рука с потускнелыми и опаленными чем-то вроде кислоты, ногтями коснулась его волос. Ребекка долго изучала его, словно ослепла и пыталась узнать тактильно. Целест изучал собственные драные ботинки, не смея взглянуть в лицо матери – сосчитать морщины-трещины. — Прости меня, — наконец, сказала Ребекка. — За что? Я ведь правда отдал Эл Касси... и ничего хорошего не получилось. Ну, а про... отца, — слово едва не застряло по дороге, рыбьей костью в горле, но выговорил, получилось, — откуда тебе знать, улики были недурны, чего там... — Я твоя мать, Целест. Должна была догадаться, должна была верить тебе. И все, что я могу теперь – лишь просить прощения. На мгновение – гадкое, жуткое мгновение, — Целесту почудилось, будто мать встанет перед ним на колени, пачкая грубую черную ткань платья. Не допустить – и он подхватил, обнял. Само получилось, прижаться здоровой щекой к щеке Ребекки – тоже. — Все в порядке, мама. Правда. — Спасибо, Целест, — и она приблизила рыжеволосую голову к себе, поцеловала в лоб – на стыке кожи и опаленного полускелета, сухие и потрескавшиеся, как пустынная почва, губы, но поцелуй был легким и нежным. «Мама, я не такой как все? Я умру в одиннадцать?» «Нет. Ты станешь защитником. Будешь охранять нас от одержимых», — вспомнилось ему; тогда мать целовала его часто – каждый день утром и перед сном, целовала бы и чаще, но отец запрещал «экзальтацию ласки». «Но я не справился, мама», — он отстранился. В нескольких шагах мерно и неживо дышала Элоиза. – «Я не сумел защитить». — Ты заботишься об Эл... – Целест сбился, потому что задорное прозвище не подходило бледной фигуре с мерным, как тиканье часов, дыханием, — об Элоизе? — Да. И помогаю вашим... ребятам, — Ребекка пожала плечами. – Немногое, но хоть что-то. Каждый пытается чем-то быть полезен. — А я? «Зачем меня выхаживали несколько месяцев? Зачем возятся теперь?» Ребекка отступила в тень. Черное платье напоминало сложенные жучиные крылья. — Не беспокойся об Элоизе. Я с ней. Всегда. Это меньшее, что я могу сделать для вас обоих. После того, как ты уничтожишь Амбивалента… — Что? – Целест закричал. Сквозь скелетную дыру в правой щеке со свистом исторгся воздух. – Что ты… говоришь, мама… — Я думала, ты знаешь, — Ребекка попятилась, прячась в сумраке лилейного аромата, может быть, за ложе не-живой, не-мертвой Элоизы – «отомсти за сестру, Целест». – Я думала, тебе сказали… — Что?! – Целест орал. Открылась и кровоточила рана, его будто рвало алым. – Что, черт побери, вы хотите от меня!? К нему подскочил и повис на локте Рони, но Целест оттолкнул его. Коротышка свалился с него, словно шавка с медведя и растянулся на полу. — Амбивалент позволила упокоить Элоизу, не убивая ее – позволила мистику вторгнуться в разум одержимого-физика, Целест, — Ребекка оставалась спокойна. Черная паучиха-плакальщица, подумал Целест, вспоминая своего соседа по грязной каморке в бывшем Цирке Уродов. – Только ты способен остановить Вербену. Она забаррикадировалась в нашем доме… в доме Альена, и… — Это правда? – Целест перевел взгляд на Рони. Тот уже поднялся с пола и отряхивался, тер ссадину на локте. — Да, — Рони не умел лгать. Его бледное до полупрозрачности лицо вспыхнуло румянцем, и медлительные движения стали резкими, он сжал запястье Целеста. – Прости меня, я… я знаю, что для тебя Вербена. Поверь, я знаю. «Я верю», — дыхание Элоизы, мерное и беззвучное – в нескольких метрах. – «О да, я верю». — Вербена любит тебя. Только ты сможешь войти в ее убежище и спасти то, что осталось от Мира восстановленного, — Рони закусил указательный палец – «это мой жест», отметил Целест, и оперся о дверной косяк. Его мутило. — Вы хотите, чтобы я убил Вербену? Так, мама? Верно, Рони? Ребекка воздела руки вверх, словно в молитве, а Рони снова кинулся наперерез напарнику. Целест опередил обоих, истощенные и ослабелые ноги слушались его – адреналин перегорал внутри сырой нефтью. Целест бежал прочь. * Окликнули – погоди, там опасно! – мотнул головой по-лошадиному, не остановился. Тонкие, как деревянные ходули, истощенные ноги все-таки служили ему, и Целест перепрыгивал выбоины и ямы, огибал беспорядочно раскиданные развалины Пестрого Квартала. Из-под подошв вскидывался песок, и сгущалась душными предсумерками жара, словно Целест забрал с собой лилейную темноту Элоизиной гробницы. Гробницы-заживо. «Они были названными сестрами. Амбиваленту плевать на друзей и названных родственников, верно? Амбивалента нужно уничтожить». Целест остановился у котлована, похожего на развороченную язву ста метров в диаметре. Из ямы несло падалью, и, заглянув, Целест увидел небрежно наваленные трупы. Нижние уже превратились в черно-лиловое месиво, проступал и пепел, жирный и скользкий: время от времени мертвецов сжигали, чтобы в разрушенном Виндикаре не завелась еще и чума, но верхние хранили человеческие черты лица – Целест выхватывал одно за другим, тронутые тленом и вспухшие, они были узнаваемы. Некоторые из них – точно. Люди и Магниты в одной могиле. Истинное Объединение. (у тебя лучшая женщина и лучшие друзья, все твои мечты сбываются, красавчик) Он застонал. Он взмахнул руками, точно собираясь прыгнуть в котлован – прямо в зловонное, кишащее червями и стаями мух, месиво. Вместе с гнилой вонью в легкие пробиралась темнота, и Целест был готов принять ее. Привык ведь. Почти привык. Завернуться в шершавую траурную дерюгу, похожую на то платье, что носит теперь его мать; разлагающаяся плоть мягка наощупь – Целест знает. А теперь, с его-то рожей, мертвые примут за «своего», может статься, даже не попробуют вытолкать прочь... Вербена – лучшая девушка мира, но мира нет, а темнота вечна. Целест засмеялся, занося ногу над котлованом. Несколько камней сорвались вниз и плюхнулись в многоцветную протоплазму. Он отступил. Целест знаком с трупами и темнотой, но прежде в темноте были нити – пушистые и серебристо-серые, как лепестки вербы; и бесцветные, но прочные канаты. Вербена и Рони. (Вербена – Амбивалент) (ты знаешь) — Убить ее, — сказал он, и ухмыльнулся таращившемуся черепу. – Счастливчик убивает лучшую женщину Виндикара, Империи, вселенной. Как вам это? Вербена, ты можешь ипользовать сюжет в своих танцах... балет, ты знаешь, до эпидемии это называлось балет. Но Амбиваленту ведь нет дела, так? Вербена... Над его ухом прожужжала пара мух. Одна попыталась задержаться на влажном и кровоточащем правом, Целест автоматически шлепнул себя по лицу и скрежетнул зубами от боли. В темноте ее куда больше, подумал он, а если и рассеивается, то сменяет ее беспомощность. Этого он вынести не мог. — Они хотят, чтобы я убил Вербену, — пожаловался все тому же черепу, обугленному и насмешливому. – А я... ну черт возьми, не могу же я просто взять и... «Обрезать нить», — и Целест пожал плечами. Говорить тоже было больно. Он сел в пыль, свесив ноги в трупную яму. Удушающий смрад забил легкие, тянуло прокашляться и проблеваться, но Целест сидел и смотрел, как копошатся черви и насекомые, изредка вырывается хлопок газа из чьего-то вздутого живота и играет на срезах костей, лоснящейся зеленовато-черной коже, солнце. Здесь было ужасно, может быть, самое дно мира. Хорошее место для человека с Печатью. Хорошее место если от тебя ждут убийства того, кого... — «Каждый убивает то, что любит», — проговорил Целест, цитируя неточно одну из старых книг, прочитанных еще в отцовском доме. Снова дернулся и подкатил к горлу комок тошноты. — Она меня пощадила, а я ее? Разве это справедливо, черт подери. Вербена, какого дьявола ты оказалась Амбивалентом?! Целест был и оставался Магнитом, и неуклюжие шаги слышал давно. Но обернулся только теперь, чтобы увидеть Рони – грязная одежда, и без того светлые волосы вылиняли до седины – или правда поседели; на щеке широкая ссадина и грязь под ногтями. — Разве это справедливо? – повторил Целест. — Нет, — Рони пожал покатыми плечами, с которых сваливалась холщовая, явно снятая с кого-то другого, рубашка, — но где ты в последний раз видел справедливость? Целест развернулся – изможденная рука скользнула по бледному горлу напарника, но он разжал пальцы прежде, чем схватить за шиворот по-настоящему. Просто притянул к себе, но Рони не надо было уговаривать. Эмпат понял просьбу – подсел к Целесту. Они сидели несколько минут – молча, словно любуясь природой, словно расстилалась перед ними не зловонная клоака, но прохладные лазурные воды и чуть печальный сад плакучих ив и кувшинок. Связь прочная, думал Рони, а потому не пытался проникнуть в сознание Целеста – все и так ясно, яснее некуда. От ямы ползли миазмы, от которых пересохло во рту. Неважно, Целест научился слушать молчание, мысли вместо слов. Они – истинные напарники, единое целое. Рони покосился на Целеста. Изуродованная половина лица смахивала на глупую карнавальную маску. Потеки слюны засыхали на шее и ключицах. Рони привык к этому зрелищу, все привыкли – даже Тао, Авис и Кассиус. Кассиус, правда, так и не рискнул навестить больного, пока тот валялся в горячке. Целест не простит его, и Касси это понимает; но на самом деле, он вовсе не плох – слабенький воин, трусоват, но старается как может. Печать Целеста изменила всех их. Печать Целеста изменила Виндикар и целую Империю. Несколькими метрами ниже пяток Рони разваливались мертвецы. Рони сравнил их с Эсколером. Вечером надо будет позвать Тао и Касси – пусть подожгут эту чертову яму, горелое гнилье, по крайней мере, не навеет заразу. И ему скоро надо в ночную смену, заменить Ависа, и заставить наконец-то Аиду вернуться в безопасное место. Аида… о ней нужно заботиться, потому что… Рони сглотнул. Печать Целеста – публичная казнь разорвала целый город и мир. Остатки Магнитов превратились из палачей в пограничников и коронеров – люди бежали из города, а они пытались сдерживать одержимых и хоронили убитых. Своих и чужих. Больше ничего. Почти. Теперь Рони думал о неподвижно-дышащей Элоизе. Она так боялась смерти, боясь его – «мозгожора», и теперь не осталось ни меда, ни ванили – только лилии, и воск, и мерное дыхание. Иногда Рони тянуло накрыть рот Элоизы подушкой и… просто подержать несколько минут. «Каждый убивает то, что любит», — была мысль Целеста в его голове, и Рони вскинул взгляд с обугленного черепа в яме на обугленный череп рядом с собой. «Это из старой книжки…», — пояснил Целест, будто в старые-добрые времена, когда юный аристократ (тогда более Альена, чем Магнит) учил читать и писать парнишку из далеких северных Пределов, парнишку, который едва складывал слоги и не умел писать. «Но каждый, кто на свете жил, Любимых убивал…» Целест вспоминал древние стихи. У Целеста – никого кроме Вербены. «…Один — жестокостью, другой - Отравою похвал, Трус — поцелуем, тот кто смел,- кинжалом наповал». Целест замолчал – оборвал молчаливый рассказ; мерная колокольная мелодия заворожила Рони, а картинки сплелись мозаикой. Рони потер виски, а затем укусил большой палец. — Я сделаю это, — сказал Целест, поднимаясь на ноги. – Я уничтожу Амбивалента. *