Осколки иллюзий

Эльфман в детстве любил играть в ассоциации. Даже нет, не играть, а придумывать ассоциации для своих согильдийцев. Иногда это было просто. Так Нацу всегда ассоциировался с огнём, такой шумный и взрывной, Эльза с грозовым морем, такая же холодная снаружи и с целым омутом чертей в душе; Кана с колодой карт Таро, что-то таящей за привычными картинками. Были примеры и посложнее: например, Грей никак не хотел походить на лёд, скорее на порох: холодный, таинственный и опасный, и абсолютно не переносящий огонь. В руки Лексуса хотелось дать гитару, Леви слабо можно было представить без книги. Со временем многие действия стали ассоциироваться с мужиком, и только это сравнение Эльфман постоянно повторял вслух. Вот оно единственное и прижилось. Хотя к чему это он вспомнил об давно забытой игре давно ушедшего детства? Наверное потому, что сейчас одна из его боевых подруг заболела поистине детской болезнью — ветрянкой. Взяла называется одиночную миссию — помочь в детском саду с переездом. Эх, и там эта заклинательница проблемы найдёт: хотя казалось бы в чем для неё сложность — вызови Деву и Тельца и можешь там даже не появляться. Эх. А вот сам Эльфман оказался единственным, кто сочетал в себе достаточно редкие качества: не был сейчас на миссии и уже ходил в своё время в крапинку. Поэтому в больнице Хвоста Фей они были вдвоём, а Полюшка, Мастер и Мира наперебой давали ценные указания через закрытую дверь. Люси разваливалась на кровати, провалившись в тревожный сон. Постоянная температура измотала заклинательницу больше, чем та хотела показать, но по тёмным синякам под глазами Эльфман догадывался о бессонных ночах. Мужик же молча менял прохладную повязку на лбу девушки, когда та становилась слишком горячей, стирая там зеленые пятнышки. Температура её кожи можно было бы сравнить с Драгнилом, но если от убийцы драконов исходит спокойный согревающий жар, как от печки, то тепло Люси сейчас беспокойное, изнуряющее, лихорадочное. Как от огня нервно охватывающего письмо, знающего, что вот-вот обожжет пальцы и погаснет . Нет, заклинательница точно не напоминает ему такой огонь. Снова меняя повязку, Эльфман останавливает взгляд на зеленом носике и усах, нарисованных самой заклинательницей после обработки всех видимых красных пятнышек. Обузой Хартфелия никогда не хотела становиться. Но её художества наталкивают Эльфмана на другое сравнение. Кошечка. Только не белая, как любимая сестрица Лисанна, а чёрная, притягивающая несчастья. По другому её везучесть Штраус объяснить не мог. Ей просто тотально не везёт. То враг попадётся намного сильнее, то совсем не подходящий ей по магии, то её первой направят в нокаут, то разбушевавшийся Нацу разнесёт под горячую руку лишние полгорода, то, вот как сейчас, на самой простой миссии найдёт приключения на пятую точку. Горе луковое. Причём слабачкой то назвать и язык не поворачивается. Ну разве что по сравнению с абсолютно безбашенным Нацу. Но Нацу это отдельная история. Люси в отличие от большинства членов Хвоста Феи здесь относительно недавно, не росла в гильдии с детства. Очень долго она училась отнюдь не набивать морду всякой нечисти, а быть настоящей леди. И в этой науке она наверняка сделает в сухую всю гильдию вместе взятую. Мужик. И все-таки живучести Хартфелии позавидует даже та самая чёрная кошка. У неё не девять жизней, нет, скорее все девяносто девять. Ведь она в одной команде с Нацу. С человеком — неуправляемой бомбой. Ведь он очень долгое время не мог ни с кем сработаться. Каждый новый напарник после их успешного задания, месяца отлежки в больнице и получения на руки грошей, оставшихся после возмещения нанесённых убийцей драконов убытков, резко начинал ходить на миссии один, находил новую команду или искал идеальное задание (Наб вон до сих пор ищет). Эльфман усмехается и резко бледнеет, вспомнив о Люси в гневе. Рассерженную заклинательницу язык не поворачивается назвать милой кисой. Вот Лисанна другое дело, она даже сердится мило, надув щёчки и скрестив руки на груди. Хартфелия же похожа на настоящего демона. Штраус уверен, что в гневе она скоро сможет соперничать с Эльзой и демоницей Миражанной. Даже бессмертные Нацу с Греем пытаются слиться с табуретками, только завидев такую Люси. Тогда она может и выписать с тяжелой руки двухнедельный абонемент в неотдаленные белые палаты. Хотя зачем так иносказательно? Сюда. Эльфман обводит глазами упомянутые палаты, и останавливает взгляд на заботливо переданных Мирой апельсинах. Интересно, почему, думая о заклинательнице, он то и дело сравнивает её с горячо любимыми сёстрами, с его самыми близкими людьми. Может, потому что гильдия одна большая, равноценная семья? Ври себе, Эльфман, ври. Вернёмся к нашим баранам. То есть к апельсинам. Может Люси — апельсин, такая же яркая и веселая? Его мысли обрывает полупроснувшаяся девушка с просьбой о воде. Уже подготовленный стакан с ней стоит на тумбочке, и Штраус незамедлительно, приподняв заклинательницу, прикладывает холодное стекло к её губам. Хартфелия тремя большими глотками осушает его и откидывается на подушки. Эльфман ставит стакан на место и пытается поправить девушке одеяло. Люси больше в бреду, чем в сознании хватает его прохладную руки и прикладывает к своей разгоряченной щеке. Но маг, кажется, этого не замечает, остановив взгляд на разметавшихся по подушке локонах. Не выжжено-белых, как у него с сёстрами, не нежно-розовых, как у Девы, не буровато-жёлтых, как у Ёлочки, а ярко-золотистых, как солнечный луч. Хартфелия вся напоминает солнышко: яркое и нежное, но иногда обжигающее и иссушающее. Этакое солнышко в зеленую крапинку. Его солнышко в зеленую крапинку. Эльфман не хочет замечать оговорки. Чуть приоткрыв дверь, Мира тихо хихикает, прикрывая рот ладонью. Такими темпами у них появится ещё одна сестренка. Правда, зная младшего брата, не скоро.