Watch it

– Эй, мудак! Джош на своей койке жмурится от чужого голоса, морщась и зарываясь носом в подушку – голова итак постоянно гудит, лучше притвориться спящим. Голос не сдаётся. – Я знаю, что ты не спишь, драный засранец! Вставай! Джош сопит, чувствует, как тёплым откликом в голове появляется огонёк раздражения, и, нехотя, встаёт, подходя к решетке камеры. – Кажется, моя дама сказала тебе... – Да встал я. Что вам надо? – Джош косится в сторону, прижимаясь лицом вплотную к прутьям, чтобы видеть соседние камеры краем глаза. Эти сумасшедшие дружки Тайлера его, в принципе, не напрягают – разве что, уж очень спать мешают. Спать. Так хочется спать... – Ты так и будешь на это смотреть? Тебе вообще плевать на него? – голос Мии раздражённый и низкий, она словно рычит на каждом слове и сжимает торчащие между прутьев камеры руки в кулаки – хлыст вспоминает, наверное, Тайлер показывал. – На кого? О чем вы? – Вот говнюк. Жемчужинка моя, я же тебе говорил, что он уже сдулся и ничего не сделает... – Джереми принялся сипло причитать, успокаивая соседку. – Насрать ему. – Я вас не понимаю. В чем проблема? – Джош хмурится, уже начиная раздражаться от таких непонятных разговоров, но всё же ощущает, что в голове что-то было. Было, а теперь пропало. Может, он забыл что-то важное? Надо будет Тайлера попросить посмотреть... – Тайлер умирает, тупая ты размазня. А ты валяешься там себе и дальше своего носа ничего не видишь. Мерзкая мокрая спичка! – голос Нэнси такой звонкий и чёткий, несмотря на расстояние между камерами, что Джош отступает назад, в полумрак камеры, растерянно и напряжённо глядя перед собой. Тайлер... А где Тайлер? Охранник приводит его вечером. Он исхудал и сутулит спину пуще обычного, идёт маленькими, неуверенными шажками, экономя силы, словно не рассчитывая на то, что не завалится навзничь. Джош тупо смотрит в его спину и задаёт сам себе немой вопрос: – Где ты был, мудак? Охранник заталкивает его в камеру, и Тайлер, промахнувшись мимо койки, падает на пол возле неё и застывает прямо так, замирая маленькой беззащитной фигуркой на холодном полу. – Хороший мой, а давай встанешь? Знаю, что тяжело, радость моя, но на полу лежать не надо, не дело это... Ложись на кроватку? Она такая удобная. – Парень, правда, делай, что леди говорит. Ну, что разлёгся? Давай-давай, шевелись, развалился! Как говорил мой дедок, упокой Господь его душу – «не спи, замерзнешь!» – Тай, Тай, ну что ты? Что ты там лёг? Не надо, вставай! Вставай-вставай, а то я тоже лягу на полу! Всё! Всё, тоже лежу! И без тебя не встану, совсем-совсем не встану! – Это должен быть ты, мудак, – демоны в его голове появляются постепенно, словно формируются из маленьких облачков пепла, парящих в воздухе, и Джош сначала не может понять, откуда в его таком чистом разуме пепел, а потом понимает – каждый демон, появляясь, хватает пламенной ладонью бабочку, сжимая ее искрящимися пальцами, ломая крылышки и мягкое тельце. Насекомое кукожится и истлевает, ненормально большим количеством пепла оседая на стремительно темнеющую землю. В итоге, Тайлер, шумно выдохнув, всё же приподнимается на дрожащих руках и переползает на кровать, не говоря ни единого слова, падает на койку и затихает. Джош пытается потянуться к нему горячими руками, но чужой разум закрыт – чёрная дымка затянула всё, и даже свет от пальцев не помогает ее разогнать. Он сдался. Чёрное чудовище внутри Тайлера находит силы только на одну фразу, а потом тоже уползает вглубь сознания носителя, замолкая, а в разуме Джоша с оглушительным грохотом трескается обугленная земля, и ревет полчище огненных демонов. Сияющими уже в реальной жизни глазами он смотрит на потолок, чуть щурясь, заставляя лампочку в его камере погаснуть, поглощая ее свет, и произносит громко, так, чтобы три человека в соседних камерах его услышали: – Я не мудак.

***

– Я хочу желтые обои. – Мне больше в спальню хочется голубые. – Потому что ты педик, – настроение у Тайлера с утра донельзя игривое и вреднючее, и он показывает язык, упирая руки в бока, стоя посреди комнаты с ободранными обоями в их новом доме. Ну, как новом – дом стоял без хозяев лет пять, а когда молодой парнишка Марк, приехавший откуда-то из Европы, вступил в права наследства и, не желая иметь с пережитком прошлого ничего общего, решил продать дом, тут как тут объявились Тайлер и Джош (точнее, Клэнси и Джим), имеющие всю сумму и идеальные документы на руках, вплоть до рекомендаций из школы. Тут надо отдать Джошу должное – когда они впятером без гроша и без сил сбежали с того пожарища, что осталось на месте тюрьмы, он быстро подергал за старые ниточки своего преступного прошлого и обеспечил деньгами и документами не только себя, но и семью Грейс, ныне проживающую в доме на соседней улице – скромного фермера-скотовода Джереми Грейса, его жену, Мию Грейс, присматривающую за небольшой конюшней, и их дочурку Нэнси Грейс – обладательницу самого чистого голоска в местном церковном хоре. Тайлер подозревал, что не обошлось без пары убийств ради получения таких денег, но Джош отмахнулся: «Они были тварями и умерли, как твари. Всё, я завязал». И Тайлер только кивнул. Они все договорились – прошлого нет и не было, баста, дорогие. Они теперь нормальные, обычные, банальные жители маленького городка на юге страны. – А ты – нет? – Джош изгибает бровь и поворачивается к Тайлеру, держа в руках шпатель и небольшое ведерко с шпатлевкой. Волосы у него насыщенного персикового цвета, на свету похожие на тёплую свечу, на нем нет футболки, но есть крепкий пресс и хитрая улыбка, и Тайлер готов взорваться от счастья в эту же секунду своей жизни. – Ты вчера сосал мне почти полдня, ничего, не считается? – Не-а. Они неспешно трахаются на крепком чёрном столе, оставшемся от старых хозяев, не отказывая теперь себе в таком ежедневном удовольствии, и Джош, невольно усмехаясь, всё же выдалбливает из Тайлера право на голубые обои в спальне, равно как и зеленую краску на кухне, часы с кукушкой в гостиной и сдавленное «боже, я так тебя люблю...». Проигравший по всем фронтам Тайлер сначала пару минут приходит в себя, стараясь отдышаться, а потом сосет Джошу так настойчиво и упорно, что тот, отчаянно упираясь руками в стол, дабы не подвели подгибающиеся коленки, беспрекословно соглашается на здоровенное пианино в гостиной, двух собак в доме и парные спальные футболки. – Мы... Блин, Джош... Мы опять нихрена не сделали! Дан улыбается, натягивает мягкие домашние штаны на место и целует так сладко, сжимая припухлые губы Тайлера мягко, бережно, а оторвавшись, шепчет, чуть жмурясь от лучей закатного солнца, падающих из окна: – Плевать. Успеем. Я не могу тобой насытиться. Тайлер краснеет, смущается так, что на мгновение так и остаётся стоять со спущенными шортами, но потом всё же, как глубоко религиозный человек, резво надевает их, прикрывая срам, и для порядка ворчит, тыкая в чужую грудь пальцем: – Манипулятор! Пойдём хотя бы мясо приготовим, у нас сегодня барбекю планировалось! – Это хорошо. Это сделаем. Они собираются во дворе их дома, прямо у низенького забора поставив гриль с одной чуть кривой ножкой, и жарят мясо, ощущая себя как никогда хорошо. Миа словно похожа на саму себя из тех газет, которые рассказывали о ее выступлениях – смеётся, не пряча улыбку, на поясе висит, скрученный в кольцо, хлыст, но пользуется она им редко, только тогда, когда хочется перевести лошадь на галоп, чтобы ощутить ветер в новых, снова отросших ниже плеч чёрных волосах. Джереми окрепчавшими руками делает подставку для кривой ножки, держа новыми вставленными зубами пару гвоздей, прибивает накрепко одну из ступенек на крыльце дома Джоша и Тайлера и совсем не зло ворчит на Нэнси, слишком сильно раскачивающуюся на качелях. Не важно, что ей двадцать – она хочет побыть ребёнком, и ей дают это делать без всяких сожалений. Она носится по улицам, гладит всех кошек, помогает старушкам с поливом лужаек и безвозмездно нянчится с детьми в здешнем интернате. Местные жители улыбаются девочке, считая ее «божьим ребёнком», не зная, как она иногда просыпается от кошмаров по ночам, но она больше не одна в своей холодной темной камере – у неё есть мама и папа, и плевать, что не родные. – Юху, соседи! Доброго вечерочка! Никак праздник затеяли? – мистер Джонс, бывший директор школы, ныне на пенсии, эдакий старичок-активист, идёт мимо их забора, одной рукой махая в знак приветствия, другой же держа на поводке свою маленькую лупоглазую собачку. – Добрый вечер, мистер Джонс. Да так, лето провожаем, сентябрь уже послезавтра. Не хотите курицы? – Джош на правах хозяина дома приветливо улыбается, переворачивая кусок шипящего мяса на решетке. – Нет-нет, спасибо! Мой желудок уже такое не в состоянии переварить, но, признаюсь – аромат отменный, – пожилой мужчина улыбается и, отпустив собачку с поводка, давая ей побегать по двору с чуть ли не визжащей от восторга Нэнси, вздыхает. – Советую вам, мистер Грейс, запирать ворота покрепче и следить за своей девочкой... – Это почему это? – Джереми хмурится, поглаживая большим пальцем древко молотка в руке. – А вы не слышали? У Митчела, ну, который из автосервиса, дочка пропала. Смешливая такая девчушка, тринадцать лет ей было, неделю назад возвращалась от подружки домой и не пришла домой. Уже третий ребёнок за полгода, ужас, помилуй нас Господь! – старик крестится, подзывает собачку и, пристегивая ее, вздыхает. – А полиции хоть бы что, как не прискорбно. – Полиции хоть бы что... – задумчиво и как-то отстранённо произносит Миа, постукивая рукояткой хлыста по бедру, глядя куда-то над головой старика. Мистер Джонс со вздохом прощается и направляется дальше по дорожке, когда его окликает Тайлер, нервно спрашивая, сжимая пальцы на корзинке с овощами, которую принёс из дома: – Мистер Джонс, а что люди говорят? Кого подозревают? Старик явно сомневается: – Мальчик мой, это только слухи... – Мне страшно. Мамочка, папочка, мне так страшно! Вы же сможете меня защитить? – Нэнси прижимаемся к Мие, натурально дрожа от страха и жмурясь, но Тайлер отголоском ее разума в своём чувствует, что она собрана и понимает, что делает. – Мистер Джонс, пожалуйста. Мы просто хотим знать, кого опасаться в случае чего. Сами понимаете, мы отвечаем за девочку, она нам дорога... К тому же, вы знаете все про всех, кто же нам ещё расскажет? Джош, ты великолепен. – Ну... – приходится подождать, пока старик промокнет лоб платком, возьмёт собачку на руки и, подойдя ближе к забору, воровато оглянется и зашепчет. – Не знаю, правда или нет, но у Андерсона, бывшего полицейского, который живет на ранчо за городом, внезапно переехали жена и дочка. Он всем говорит, мол, уехали к сестре жены, да только вот сестра этой самой жены была у нас в полицейском участке – не приезжали они, ищут их. А сам Андерсон в день похищения первой девочки, свидетели говорят, подвозил ее от кафе. Да только что ему – его старые товарищи в участок вызвали для допроса, так он и вышел оттуда чистенький да довольненький через двадцать минут. Так-то. Страшные времена, мои дорогие, страшные, я вам скажу... – Благодарю, мистер Джонс. Мы будем спать спокойнее. И да – мы ничего не слышали. Улыбка Джоша такая доверительная и не вызывающая никаких подозрений, что старик удаляется, даже не замечая, что угли, вроде только что едва-едва тлевшие, чтобы не спалить сочные куски шашлыка, раскраснелись, в некоторых местах длинными изящными языками пламени облизывая обугленные куски мяса. – Всегда хотела посмотреть на ранчо. На настоящее ранчо, – Миа улыбается улыбкой женщины, примеряющей бриллиантовое колье, на деле же, разматывая новенький упругий хлыст, удобно перехватывая умелыми пальцами рукоять. – Бывший полицейский, значит? Никогда не любил копов. А вот стволы у них, конечно, отменные обычно. Я, конечно, не стрелок, но какой мальчик не мечтает о хорошей пушке, верно? – Джереми сипло усмехается, бережно, словно хрустальный бокал, протирая разделочный нож о низ фартука, очищая от крови. – Хочу играть с полицейским значком! Наполирую до блеска, положу во дворе, к нему слетятся сороки, а я их нарисую! – Нэнси смеётся, держа пальчики прямо над язычками пламени в мангале, ничего не чувствуя, но все же убирая руку до того, как кожа раскраснеется до ожога. – Нехорошо обижать свою семью. И воровать детей из других семей, – Джош смотрит в огонь задумчиво и, опустив руку прямо туда, достаёт маленький комок пламени, играя им на пальцах, перекатывая, словно монетку. Через несколько минут он поднимает глаза на Тайлера, глядя прямо и решительно, но приподнимает брови, давая решать ему. Тайлер прикрывает веки, ощущая, как под костями черепа, где-то в мозгу кипит и бурлит чёрная зовущая тьма. Рядом рычат разъярённые тигры, задорно стучат ножи, звонко смеётся девочка, и ревет бездонная пропасть подчиненного пламени. Что же, ты думал, что ты тут самый нормальный? СМОТРИ! – Похоже, он любит причинять боль другим, но не знает её сам. Поделимся с ним частичкой насилия?