«Пролетая над крышами.»

Может, она была корочкой инея сегодняшнего утра? Может, под лучами луны плакала сосулькой? Может, в дверь стучала шелестом вереска? Может, проходила по мокрому асфальту… По мокрому асфальту, в сырости которого запуталась городская пыль. Может, холодно было, осень ведь давно. А она шла в своём белом платье лета, в серебристых волосах её запуталась алая лента, а голые ступни её шуршали по дороге красными-красными, как кровь, октябрьскими листьями канадского клёна. И снег первый падал. Первый снег, опускаясь на эти красные листья, прячась в складках её платья, тая на ресницах. Она шла чужая и пустая, как банка из стекла, и была совсем бесполезной среди верениц проходивших мимо людей. Разговаривающих и смеющихся, кричащих, радующихся первому снегу, провожающих осень. Только что-то несла она в себе, сжимала в ладонях, сбитых в кровь. И, может, он смотрел на этот снег. Первый снег видел в окно дешёвой забегаловки на окраине небольшого городка. Кутался в поношенное осеннее пальто, медленно потягивал чай из стакана. Смотрел во все глаза и не слышал ни криков бармена, не пьяных разговоров завсегдатаев. И казался он потерянным, но очень-очень загадочным и спокойным, как зимняя тишина. И новая зима, чистая и невинно белая, ворошила стопки чуть пожелтевшей от времени бумаги, клочки чернильных завитков, засохшие между страниц цветы, и ложилась ему на плечи. Он смотрел в окно, как птица рвётся в Высь из железных прутьев.. Но не ждал он снега, неба и огней. Ждал он… Ждал? И всё должно быть так, каждую минуту, из года в год, в вечность. Только… Только хрустнет лист октября алого, и застынет на месте она. Остановится бег её шага. Только он оторвётся от окна и скосит глаза случайно. Она обернётся. Сквозь миллиарды километров… Уголки его губ тронет нежная полуулыбка – полуусмешка. А она улыбнётся – совсем как сотни лет назад.

В перерождение веришь? Верь. И жди её. Рука дрожит, и почерк – совсем корявый и прыгающий, строчки в стороны разлетаются. Но мальчик всё равно пишет, сжимая зубы, сквозь серую пелену перед глазами. -Юги, хватит, - шепчет Кацуя, тянет друга за рукав, но Муто упрямо выдирает руку, впивается взглядом в тетрадные листы, не слышит, как хлопает входная дверь.

-Ну, и где Эвердин? Вы же вроде всегда её за собой таскали, так что, потерялась? У Джоуночи чешутся кулаки, он хочет дать этому смазливому пареньку по морде, но Керо же здесь не виноват вроде…Кацуя не сопротивляется, когда Юги уводит его от ворот школы. Они не знают. Им не сказали. Да и стоит ли говорить? Будет ли это что-то значить для тех, кто не ждёт её каждый день у дверей, почему-то надеясь, что однажды она всё-таки выйдет – задумчивая и потерянная, вцепится в рукав, вздохнёт. -А Питер? -Что Питер? -Ну, он же знал. -Если знал, то даже не попытался её остановить.

Шаги Укротителя Белого Зверя были необычно мягкими. И тишина его – тоже мягкая, потому, что он молчал, когда Сугорокко открывал дверь, так же молча проходил в дом. Они выглядели странно и сиротливо – кучкой набившись в одной маленькой комнате, сидя где попало, подтянув под себя ноги, и, кажется, не дышал никто – только глаза лихорадочно блестели, устремив неестественно живой взгляд на нежданного гостя. Сето не понимал, каким образом эта шумная толпа уместилось в неподвижной тишине одного помещения. И, что самое странное, - он не был здесь чужим. -Значит, эта девчонка без башки… всё же прыгнула..? – полу вопрос, полу утверждение. -И обвинить в этом можно только тебя. Кайба спокойно посмотрел на вскочившую Май, сверкающую золотом растрёпанных волос. -Смешно даже, - ухмылка тронула лишь уголки губ, но и это было грохотом в мёртвом молчании комнаты, - В мои обязанности никогда не входило ловить детей на краю пропасти во ржи. Это было исключительно её решение – и не нам судить об этом, а уж тем более хватать за шиворот, когда она вниз летит. -Если это было её решение, то мы должны быть достойны уважать его, - тихо-тихо отозвался Юги, продолжая царапать ручкой листы блокнота. Потому, что чернила кончились. -Знаешь, Муто, а лично у меня это ничего кроме презрения не вызывает, - хмыкнул Сето, упираясь в мальчика взглядом. Стальным таким, и совершенно чужим рядом с маленькой, сиротливой фигуркой Юги. -Но ты всё же пришел, Кайба. И это уже объяснение. А ведь… правда. И не хочется говорить больше ничего – только слушать эту тишину, тишину тающего в пустоте стука сердца – одного на всех. Есть в этом что-то. И вовсе не печальное, и слёзы на глаза не наворачиваются, а уголки губ даже как-то сами собой приподнимаются, словно сговорившись. И всё это потому, что теперь они все вместе, рядом, и только друг с другом могут чуть-чуть… Полуулыбка это. -А ты, Юги? -Что? -Потерял двух самых дорогих для тебя людей. Один во Тьму ушёл, вторая – прыгнула. Теперь за ними пойдёшь, или как? А взгляд у Юги – тёплый. И очень-очень мягкий, чуткий, глубокий, как чернота пропасти. На дне которой фиалки спрятались. Нежные – и Юги знает, что он один мог всё изменить. И тогда никому не пришлось бы уходить, бесшумно закрывая за собой дверь, оглядываясь неуверенно. Если бы он стал их Жизнью… -Нет. Потому, у меня есть зачем жить. Может – даже ради них в какой-то мере. Может, он сейчас плачет, спрятав лицо за капюшоном. Может, она сейчас плачет, подставляя лицо дыханию ночи. Зашелестит занавесками, взъерошит волосы, нежно коснётся щеки, закружится… В самое сердце ворвётся, ураганом принося аромат весенней капели, красных листьев клёна и Выси – безграничной. И в тёплой тишине Юги распахивает окно, впуская Ветер.

Потому, что нет предела для тех, кто способен проносится над крышами, играя лучами рассвета. Кто умеет видеть небо весеннее над своей головой. Кто в сердце обрёл это небо. И у них за спиной есть Крылья.