Ненависть на фоне маниакально-депрессивного расстройства или последствия любви замкнутого круга.

"Так-так, замечательно", - подумала я, услышав крики из подвала. - "Значит, очнулись. Можно начинать". Зайдя в холодную комнату с голыми бетонными стенами, я осмотрелась. Практически ничего не было видно. Включила старый, завешенный чёрной материей торшер - единственная вещь, освещавшая этот подвальчик. В полумраке увидела абсолютно голого Антона, тщательно завязанного и подвешенного мной за запястья к потолку. Так как руки были заломаны назад, каждое лишнее движение приносило ему жуткую боль. Ноги тоже были связаны, чтобы не брыкался. Антон сначала щурился, привыкая к свету, и, увидя меня, попытался заорать, но из-за плотного тряпичного кляпа у него вышло лишь глухое мычание. Он начал судорожно мотать головой и извиваться, но, поняв, что так ему будет только хуже и больнее, перестал и испуганно посмотрел на меня. Подойдя к нему вплотную, я сильно схватила его за челюсть и покрутила его голову из стороны в сторону. Он замычал. Ухмыльнувшись, я заговорила с ним: - Гм, а ты красивый... Жалко будет такую красоту убивать, - когда он услышал это, его глаза расширились от страха, и он начал вырываться. Не обращая внимания, я продолжила: - Хотя, кому это интересно? Такие ничтожества, как ты и твои друзья, вряд ли кому-то интересны, - я отпустила его челюсть и, обходя вокруг, закончила свой монолог. - Ни капли сожаления. Ну разве я не права? Антон тяжело дышал, опустив голову вниз и устремив свой взгляд в ноги, которые находились буквально в нескольких сантиметрах от пола. Я снова подошла к нему вплотную. Схватив его за волосы, заставила Антона поднять голову вверх, так, чтобы он смотрел мне в глаза. Ничего не говоря, я улыбнулась, считая, что он и так всё поймёт. И он понял. Его нижняя челюсть тряслась. То ли от страха, то ли от холода. Возвращаюсь с небольшой картонной коробкой, ставлю на пол, внутри неё послышался металлический звон. Снова обхожу вокруг Антона. Провожу кончиками пальцев от его ключиц до бёдер, отворачиваюсь и вновь направляюсь к коробке. Ещё раз осмотрев её содержимое, я достала самое обычное лезвие. Так будет медленнее и, соответственно, мучительнее. Подойдя к Антону вплотную, я крепко взяла его за челюсть. Провожу лезвием от правого уха до кончика рта. Но стараюсь не входить глубоко, чтобы не повредить вены и артерии. Он задёргался и замычал от боли. Я вытащила у Антона изо рта кляп, и тут же он начал тяжело дышать, жадно глотая сырой холодный воздух. Через мгновенье я уже держала его нижнюю челюсть левой рукой, а правой рукой - верхнюю. Медленными, плавными движениями, стараясь причинить как можно больше боли, я начала водить лезвием по оставленной ранее полосе. Антон дёргался изо всех сил, а я всё больше раздвигала челюсть. Эти движения я повторяла до тех пор, пока щека не была полностью разрезана. Повторив то же самое с левой щекой, я стала с удовлетворением наблюдать, как по бледному, мускулистому телу тонкими струйками скатывается бордовая кровь. От адской боли он не мог выдавить ни слова и лишь судорожно кричал, орал изо всех сил. Казалось, что он мысленно проклинал меня. А меня это лишь забавляло. Люди такие смешные, когда бьются в агонии. Улыбнувшись Антону, я снова вернулась к содержимому коробки. Но, на этот раз, в моих руках оказался флакончик с перекисью. Снова подойдя к своему так называемому "другу", я разом вылила половину флакона на левую щёку и так же резко на правую. Антон завизжал и стал извиваться, на какие-то секунды теряя сознание, но вновь и вновь приходя в чувство. Я снова подошла к нему и похлопала по бедру: - Ну же, ну же, Антоша, мы же не хотим, чтобы туда попала зараза, верно? Потерпи, на сегодня это всё, - сделав особый акцент на фразе "на сегодня", я вышла из подвала, оборачиваясь на Антона, и плотно закрыла дверь.